Голодный прилив - Гош Амитав. Страница 5

— Где?

— В кабинете Нирмола, на крыше здания, где я живу, над хостелом нашего фонда. Все эти годы после его смерти кабинет был заперт. Но пришло время его снести, поскольку нам нужно надстроить еще один этаж. Я прибиралась там и вот тогда и нашла конверт.

— И что было внутри?

— Должно быть, эссе и стихи, которые он написал за многие годы. Но, откровенно говоря, точно сказать не могу. Я не распечатала конверт, потому что знаю — дядя хотел, чтобы ты первым увидел его бумаги. Он никогда не доверял моему литературному вкусу — и я в самом деле не очень хорошо разбираюсь в такого рода вещах. Поэтому надеюсь, что ты сможешь приехать. Возможно, ты даже смог бы опубликовать их. Ты же знаком с издателями, правда?

— Ну да, — смутился Канаи. — Но вот приехать в Лусибари… Это ведь ужасно далеко, от Нью-Дели добираться целых два дня. В смысле, я, конечно, с радостью бы, но…

— Я была бы очень признательна, Канаи.

Это было сказано спокойным, но твердым голосом, который Нилима использовала, когда решительно была намерена добиться своего. Канаи понял, что она настроена серьезно и легко ему не отделаться. В их семье Нилима была известна своей легендарной настойчивостью — именно ее упорство и решительность превратили Фонд Бадабон в то, чем он является, — в образец, по всеобщему признанию, для некоммерческих организаций, работающих в сельской местности в Индии.

Канаи предпринял еще одну попытку увильнуть:

— А ты не можешь послать конверт почтой?

— Я не могу доверить подобные вещи почте. — Тетушка не сумела скрыть, что шокирована таким предложением. — Кто знает, что может случиться?

— Просто сейчас очень напряженное время, — пробормотал Канаи. — У меня столько дел.

— Но, Канаи, у тебя всегда напряженное время.

— Это верно.

Канаи был основателем и руководителем маленького, но процветающего бизнеса. Он возглавлял переводческое бюро, которое специализировалось на обслуживании экспатов в Нью-Дели: иностранные дипломаты, сотрудники гуманитарных и благотворительных организаций, международные компании и тому подобное. Поскольку это была единственная в городе контора подобного рода, услуги агентства Канаи были чрезвычайно востребованы. Это означало, что все его сотрудники были перегружены работой — и в первую очередь сам Канаи.

— Итак, ты приедешь? — уточнила тетя. — Четыре года ты твердишь, что навестишь меня, но так ни разу и не появился. А я не молодею.

Он уловил молящие нотки в голосе и осадил свой порыв отделаться от тетушки. Он всегда любил Нилиму, и привязанность лишь стала сильнее после смерти его матери, на которую Машима была очень похожа — если не характером, то внешностью. Его восхищение тетей было искренним: создавая собственный бизнес, он по-новому оценил, чего стоит наладить и поддерживать работу такой организации, как у нее, — особенно учитывая, что, в отличие от его агентства, фонд тетушки работал не для прибыли. Еще со времени своего первого визита Канаи помнил ужасающую нищету страны отливов, и ему казалось одновременно необъяснимым и замечательным, что тетя решила посвятить свою жизнь работе на благо людей, живших там. Нельзя сказать, что ее труды остались неоцененными, — годом раньше президент отметил ее одной из высших наград страны. Но Канаи все равно поражало, что человек с ее прошлым продержался в Лусибари так долго, — из рассказов матери он знал, что они происходили из семьи, отличавшейся привязанностью к мирским благам. А в Лусибари, как ему было известно по опыту, с комфортом и удобствами туго.

Канаи всегда расхваливал Нилиму перед своими друзьями как человека, который многое принес в жертву общественным интересам, как отголосок прежней эпохи, когда люди со средствами и образованием были менее ограниченны, менее эгоистичны, чем сейчас. Из-за всего этого невозможно было взять и отказать Нилиме в ее простой просьбе.

— Ну, если ты хочешь, чтобы я приехал, так тому и быть. Я постараюсь — может, дней на десять. Хочешь, чтобы я выехал немедленно?

— Нет-нет, — торопливо ответила Нилима. — Необязательно прямо сразу.

— Тогда это немного проще, — с облегчением произнес Канаи.

Его бурные, но обременительные отношения с танцовщицей Одисси в тот момент еще развивались в интересном направлении. Прервать естественную траекторию этих отношений было бы слишком большой жертвой, и он был рад, что не придется подвергать себя подобному испытанию.

— Приеду через пару месяцев. Дам знать, как только все устрою.

— Я буду ждать.

И вот она, Нилима, сидит на лавочке в тенистом уголке перрона, потягивает чай, окруженная плотной толпой, кто-то пытается добиться ее внимания, а ее свита столь же упорно пытается оттеснить просителей. Канаи приблизился к толпе, прислушался. Кто-то просил о работе, а кто-то — будущие политики, должно быть, — надеялся заручиться ее поддержкой. Но в основном вокруг тетушки столпились ее искренние и преданные поклонники, которые стремились всего лишь взглянуть на Нилиму, погреться в ее благодетельном сиянии.

В свои семьдесят шесть Нилима Боус стала почти круглой, лицо ее в неглубоких ямочках чем-то напоминало луну. Голос у нее был мягкий и чуть хрипловатый, словно звук, извлеченный из треснувшей бамбуковой щепки. Роста она была невысокого, а волосы, собранные в узел на затылке, лишь чуточку тронула седина. Нилима предпочитала носить сари, сотканные и сшитые в мастерских Фонда Бадабон, — хлопковые, с тончайшей каймой, выполненной батиком. Именно в таком простом белом вдовьем сари, изысканно отороченном черной каймой, она пришла на станцию встречать Канаи.

Обычно Нилима держалась сдержанно, если не сказать кротко. Однако, когда того требовали обстоятельства, она способна была и раздавать категорические распоряжения, и требовать беспрекословного подчинения, и мало кто осмелился бы перечить ей, поскольку было хорошо известно, что Машима, как многие заботливые матери, может быть столь же изобретательна в возмездии, как и в раздаче благословений. И теперь при виде Канаи ей потребовалось лишь щелкнуть пальцами, чтобы люди, сгрудившиеся вокруг, мгновенно умолкли. Толпа расступилась, пропуская Канаи.

— Канаи! — воскликнула Нилима. — Куда ты запропастился? — Тетушка провела ладонью по его голове, когда он склонился к ее стопам. — Я уж начала думать, что ты опоздал на поезд.

— Я приехал.

Нилима выглядела куда более немощной, чем помнил Канаи, и он приобнял ее, помогая подняться. Люди из ее свиты подхватили багаж Канаи, а он, придерживая тетушку под руку, повел ее к выходу со станции.

— Тебе не следовало беспокоиться и приезжать сюда, — пожурил он. — Я и сам нашел бы дорогу в Лусибари.

Это была вежливая ложь, Канаи совершенно не представлял, как он доберется в Лусибари. Более того, он был бы крайне раздражен, если бы в Каннинге ему пришлось полагаться только на себя.

Но Нилима приняла его слова за чистую монету.

— Но я хотела приехать, — возразила она. — Так приятно хоть иногда выбраться из Лусибари. Ладно, расскажи, как ты добрался? Надеюсь, не скучал в поезде.

— Нет, вовсе нет. На самом деле я встретил интересную молодую женщину. Американку.

— О? — удивилась Нилима. — И что она здесь делает?

— Изучает дельфинов и им подобных. Я пригласил ее к нам в Лусибари.

— Прекрасно. Надеюсь, она приедет.

— Да, я тоже надеюсь.

Нилима внезапно остановилась и вцепилась в локоть Канаи.

— Я отправила тебе несколько страниц, написанных Нирмолом, — взволнованно сказала она. — Ты их получил?

— Да, — кивнул он. — Я читал их в дороге, в поезде. Это из того самого конверта?

— Нет-нет. Это он написал давным-давно. Был период, когда он впал в такую депрессию, что, думаю, ему нужно было что-то, чтобы поддержать себя. И я попросила его написать что-нибудь о Шундарбун. Я надеялась использовать эти тексты в наших брошюрах, но они не подошли. Но я подумала, что тебя это могло бы заинтересовать.

— А, — вздохнул Канаи. — А я почему-то решил, что это часть того, что он завещал мне.