Голодный прилив - Гош Амитав. Страница 9

Если смотреть на Раймангол с Лусибари в период прилива, кажется, что это и не река вовсе, бескрайняя водная ширь напоминала больше морской залив или очень широкое устье. Пять проток впадали здесь в реку, образуя огромную мохону. В отлив устья других рек отчетливо видны издалека — гигантские порталы, прорывающие кольцо зеленых галерей, окружающих мохону. Но Канаи знал, что в прилив все это исчезнет: поднимающиеся воды мохоны поглотят и джунгли, и реки, и их устья. Если бы не верхушки нескольких деревьев кевра [20], можно было бы подумать, что смотришь на водный простор, тянущийся за горизонт. В зависимости от уровня воды, насколько Канаи помнил, вид вызывал либо восторг, либо ужас. Во время отлива, когда дамба, или бад, поднималась высоко над водой, Лусибари напоминал огромный земляной ковчег, безмятежно плывущий над водно-илистыми просторами. И только в прилив становилось очевидно, что внутренняя часть острова находится ниже уровня воды. В такие моменты еще несколько часов назад непотопляемый корабль превращался в хрупкое блюдце, что в любой момент может перевернуться и, описывая круги, погрузиться в пучину.

От узкой оконечности острова илистая отмель тянулась далеко в воду. Эта коса была подобна земляному флюгеру, менявшему направление в зависимости от преобладающих течений. Но так же, как флюгер остается прикрепленным к своей мачте, коса тоже упорно держалась за остров. Она образовала естественный пирс, и именно там паромы и лодки обычно высаживали пассажиров. На Лусибари не было доков и причалов, поскольку течения и приливы, омывавшие его, были слишком могучи, чтобы позволить строительство постоянных сооружений.

Главная деревня острова — тоже называвшаяся Лусибари — располагалась у основания илистой отмели, с подветренной стороны дамбы. Вновь прибывший, глядя на Лусибари с гребня дамбы, с первого взгляда подумал бы, что деревня ничем не отличается от тысяч таких же по всей Бенгалии — компактное поселение, состоящее из крытых пальмовыми листьями хижин и лачуг с бамбуковыми стенами. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживалась совсем иная, серьезно отличающаяся от обычной, картина.

В центре деревни находился мейдан, открытое пространство не настолько правильной геометрической формы, чтобы назвать его площадью. В одном конце этого замысловато изогнутого мейдана был устроен рынок — нагромождение лотков, пустовавших большую часть недели и оживавших лишь по субботам, в базарный день. На другом конце мейдана, возвышаясь над деревней, стояла школа. Именно это здание привносило элемент необычности, даже оригинальности в облик деревни. Хотя и небольшое само по себе, здание высилось над окружавшими его лачугами, хижинами и хибарами, подобно собору. Над главным входом кирпичом было выложено название школы и дата строительства: «Средняя школа сэра Дэниэла Гамильтона 1938». Фасад состоял из длинной тенистой веранды, украшенной канелированными колоннами, неоклассическими фронтонами, псевдомавританскими арками и прочими такого рода элементами школьной архитектуры того периода. Классы были просторными и светлыми, с высокими окнами.

Недалеко от школы находился комплекс построек, скрытый от посторонних глаз завесой деревьев. Дом, стоявший в центре, был гораздо меньше и не так бросался в глаза, как школа, хотя облик имел, пожалуй, более поразительный. Выстроенный целиком из дерева, он стоял на опоре из двухметровых свай, словно намекая, что принадлежит скорее Гималаям, чем стране приливов. Крыша его представляла собой высокую деревянную пирамиду, покоящуюся на сетке симметричных линий: сваи и колонны, окна и балюстрады. Ряды французских окон со ставнями выходили на затененную веранду, которая тянулась вокруг всего дома. Перед домом был пруд, заросший лилиями, вокруг него вилась кирпичная дорожка, подернутая мхом.

В 1970-м, по воспоминаниям Канаи, дом выглядел заброшенным и уединенным. Хотя он и располагался в центре деревни, поблизости было мало других жилищ. Казалось, некое давнее почтительное отношение или уважение побуждало островитян держаться подальше от этого деревянного дома. Но сейчас все иначе. С первого взгляда было ясно, что этот квартал один из самых оживленных на острове. Вокруг дома выросли группы хижин, домов, лавочек, кондитерских и тому подобных построек. В переулках, петлявших по кварталу, разносились звуки музыки из какого-то фильма, в воздухе стоял густой запах свежеподжаренных джилипи [21].

Оглянувшись через плечо, Канаи увидел, что Нилима оживленно обсуждает дела своего фонда с двумя активистками из Женского союза. Ускользнув потихоньку, он толкнул ворота и поспешил по заросшей мхом тропинке, ведущей к дому. Удивительно, но никакие звуки и шумы деревни, похоже, не проникали внутрь, и на миг Канаи почудилось, будто он попал в петлю времени. Дом казался одновременно очень старым и совсем новым. Дерево, выцветшее от солнца и дождя, обрело серебристую патину, как некоторые виды древесной коры, оно отражало свет так, что казалось полупрозрачным, будто поверхность из зеркального металла. Сейчас — почти синего цвета, повторяя оттенок неба.

Добравшись до свай, Канаи остановился взглянуть на пятнистую нижнюю часть дома — геометрический узор теней оказался ровно таким, как он помнил. Он поднялся по ступеням и направлялся к входной двери, когда услышал дядин голос, доносившийся из прошлого.

— Сюда не надо идти, — говорил Нирмол. — Разве ты не помнишь? Ключ от парадной двери потерян много лет назад. Нам приходится обходить весь дом.

Повторяя шаг за шагом свой прошлый визит, Канаи двинулся по веранде, завернул за угол, потом вдоль другого крыла, пока не подошел к маленькой двери в задней части дома. Дверь подалась сразу же, и первым, на что упал его взгляд, оказался старомодный фаянсовый унитаз с деревянным сиденьем. Рядом с ним — огромная чугунная ванна на фигурных ножках и с закругленным ободом. Над ней, словно цветок, поникший на увядшем стебле, вилась лейка душа.

Металл немного заржавел с тех пор, как Канаи впервые увидел его, но в остальном ничего не изменилось. Канаи вспомнил, как он обрадовался тогда в детстве, увидев эту ванную. До того он вынужден был мыться в пруду, как Нирмол с Нилимой, и ему ужасно хотелось встать под душ.

— Это ша́хеби чоуба́чча, лохань белого человека, — показал Нирмол. — Шахебы в них моются.

Канаи вспомнил, что был поражен меткостью описания, но вместе с тем обижен, что с ним разговаривали как с деревенщиной, словно он никогда не видал ничего подобного.

— Я знаю, что это такое, — ответил он. — Это ванна.

Вторая дверь в ванной вела внутрь дома. Толкнув ее, Канаи оказался в громадной комнате, обшитой деревянными панелями. Облака пыли висели, как будто застыв в косых полосах света, проникавшего сквозь ставни. Большая железная кровать одиноко стояла посередине комнаты, словно остатки затонувшего атолла. На стенах висели выцветшие портреты в тяжелых рамах — мемсахиб [22] в длинных платьях и мужчины в бриджах.

Канаи остановился перед портретом молодой женщины в кружевном платье, она сидела на лугу, усеянном желтыми цветами. На заднем плане виднелись крутые склоны, покрытые пурпурным дроком, и заснеженные горы. Потемневшая медная табличка под картиной гласила: «Люси Мак-Кей Гамильтон, остров Арран».

— Кем она была? — услышал Канаи свой голос, будто доносящийся из прошлого. — Кто такая Люси Гамильтон?

— Женщина, в честь которой назван этот остров.

— Она тут жила? В этом доме?

— Нет. Она направлялась сюда из дальнего конца Европы, когда ее корабль перевернулся. Она так никогда и не увидела дом, но поскольку он был построен для нее, люди называли его Люси’р-бари. А потом название сократилось до Лусибари, так остров и получил свое имя. Но хотя именно этот дом и был изначально Лусибари, люди его так не называют. Теперь все говорят о нем «Гамильтон-Хаус».