Смена формы (ЛП) - Александер Кэсси. Страница 3

Нет, я уже мысленно вычеркнула Джейка из списка тех, о ком стоит переживать. Это чувство было совсем не похоже на «переживания».

— Мам, насколько всё плохо?

— Ну, ты же знаешь, врачи очень стараются опеределять болезнь на ранних стадиях. Но, похоже, не вышло. Мы не успели обнаружить её вовремя. Химиотерапия не помогает, метастазы пошли в печень, опухоль неоперабельна… У меня, может, пара месяцев, ну, год, но…

— Ты ошибаешься, — перебила я и посмотрела на Питера, будто он мог опровергнуть её слова. Он отвёл взгляд. — Нет, нет, они ошибаются. — Я метнулась к сумке, вернулась с блокнотом и ручкой. — Так, скажи мне, как их зовут. Я поспрашиваю про них, выясню, хорошие ли они специалисты — хотя уже сейчас могу сказать, что никакие они не хорошие, и мы найдём тебе новых врачей. Лучших. Самых лучших на свете.

— Эди… — мама выглядела такой беззащитной за кухонным островком, свет сверху падал на неё, словно образуя нимб вокруг того, что, как я теперь подозревала, было очень хорошим париком. — Всё будет не так.

— Ты ошибаешься. — Если бы я могла залезть к ней в тело и лично задушить каждую раковую клетку, я бы это сделала.

— Нужно ещё учитывать качество жизни, Эди, — начала она.

— Ты же медсестра, должна это понимать, — сказал Питер сбоку. Я резко повернулась к нему. Мне было всё равно, что он там думает. Насколько я знала, может, это из-за него у мамы и появился рак. Как из-за ВПЧ. Или из-за всех этих зимних поездок во Флориду, куда он их таскал, вдруг болезнь проникла через кожу.

Я понимала, что начинаю мыслить немного иррационально, но это было лучше, чем альтернатива.

— Я хочу, чтобы ты была на моей стороне в этой борьбе, Эди, — сказала мама.

Она вышла из-за островка, и теперь я видела её целиком: как на ней плохо сидит одежда. Когда это успело произойти? Как я могла быть такой слепой? Я же медсестра, в конце-то концов. Но она не была пациенткой. Она была моей мамой.

— Я хочу быть на стороне борьбы! — я ударила себя кулаком в грудь.

— В этом всегда была твоя проблема, дорогая, — мама грустно улыбнулась. — Ты никогда не умела не ссориться.

***

Всю оставшуюся часть ужина я была полна решимости доказать, что она не права. Будто если я дотерплю до десерта и ни разу не взорвусь, это заставит её передумать. Я ела с какой-то ожесточённостью, проглатывая недожеванные кусочки еды, а пережаренная курица царапала неприятно горло. И всё это время я замечала, что мама ест куда меньше, чем должна.

Если это хоть сколько-нибудь утешало (а это не утешало совсем), так это то, что я хотя бы буду здесь, когда Джейк наконец соизволит собраться и приехать. Может, он встанет на мою сторону, и мы вместе уговорим маму не сдаваться. А может, на Луне живут маленькие зелёные человечки.

Скорее всего, он будет надеяться, что она умрёт, чтобы получить наследство, а потом вколоть всё это себе в вену. Я с силой воткнула вилку в очередной кусок курицы.

После ужина мы сидели в гостиной и пытались разговаривать. Оказалось, когда в комнате сидит слон по имени «рак», говорить особо не о чем. Мама рассказывала про миссионерский проект их церкви в Мексике, а я слушала, почти не вникая.

Мне даже не хотелось плакать. Плач был бы признанием того, что всё безнадёжно. Если я буду держаться сильной, я каким-то образом заставлю и её быть сильной.

Поэтому в конце вечера, так и не дождавшись Джейка, я ушла не проронив ни слезинки.

— Правда, Эди, нам надо бы почаще видеться, — мягко сказала мама, когда я обняла её прямо там, на диване, чтобы ей не пришлось вставать. Стараясь не замечать, какой слабой она была, когда обняла меня в ответ.

— Заеду завтра, — пообещала я, пока Питер провожал меня до двери.

— Ей нужно отдыхать, Эди, — сказал он, когда мы свернули в прихожую. Я наклонилась, чтобы надеть обувь и забрать сумку.

Он придержал дверь рукой и посмотрел на меня многозначительно. Его взгляд говорил яснее слов.

Я могла думать что угодно, но он хотел, чтобы я держала свои мысли при себе.

Мы с Питером не всегда были заодно, но до сегодняшнего дня я всегда верила, что он искренне печётся о мамином благополучии. Если он думает, что я собираюсь просто смириться…

Тени усталости, которые я видела на лице мамы, отражались и на его лице. Я столько времени делала вид, что их нет, чтобы было проще злиться на него. А теперь задумалась, сколько ночей он провёл, стоя на коленях возле унитаза, пока её тошнило, сколько наволочек утром находил рядом с собой, усеянных её выпавшими волосами.

Я затолкала свою трёхлетнюю версию, обиженную, капризную, в дальний ящик и снова отыскала в себе взрослую медсестру. Выпрямилась, позволяя ей взять верх.

— Буду заходить через день, чтобы не утомлять её. Дай знать, если тебе самому понадобится перерыв. — Я шагнула вперёд и посмотрела ему прямо в глаза. — И на этот раз обязательно скажи, если что-то изменится. Иначе я никогда не прощу ни себя, ни тебя.

Он мрачно кивнул, а затем открыл дверь, чтобы выпустить меня.

***

Я уехала как положено человеку в своём уме. Ни один почтовый ящик, ни один фонарный столб на их улице не пострадал. Но через два квартала я чуть не врезалась в мусорный бак, так что пришлось снова съехать на обочину и остановиться.

Теперь можно было спокойно плакать. Накатывали громкие, тяжёлые рыдания, а салфеток в машине не оказалось, так что мне пришлось вытирать заплаканное, распухшее лицо подолом собственной рубашки. Наверняка я выглядела очаровательно: то задыхалась от горя, то попеременно обнажала бледный живот. Когда минут через пятнадцать приступ плача наконец иссяк и я осталась измотанной, я поняла, что снова могу вести машину.

Часть меня, которая не растворялась в боли, принялась что-то подсчитывать. Всё было бы проще, не уничтожь я в декабре прошлого года все дополнительные запасы вампирской крови в округе. Из-за этого меня и уволили. Не сделай я этого и окажись в нынешней ситуации, я могла бы стащить немного вампирской крови с работы… или просто встать у дверей трансфузионной лаборатории, перехватить кого-нибудь, врезать приёмом карате по шее или ещё какой ерундой, и заставить отдать все ключи.

Но я не знала, используют ли лабораторию до сих пор, ведь я так успешно всё испортила семь месяцев назад, как раз перед праздниками.

Пока я не следила за дорогой, или пока та далёкая часть меня строила планы, я сама не заметила, как свернула к окружной больнице. Я не стала спорить сама с собой, даже когда въезжала на парковку.

Пришлось покружить, чтобы найти место: в семь вечера как раз было самое время для посещений, и это было даже хорошо, так мне будет легче проскользнуть внутрь. По прошлому опыту я знала, что отделения интенсивной терапии наглухо закрыты: туда не попасть без бейджа.

А вот на этаже Y4, где лечили всех сверхъестественных пациентов, был другой уровень защиты и всего один лифт. Я петляла по лестницам и коридорам, пока не оказалась, чувствуя себя странно в обычной гражданской одежде, перед оранжевыми дверями.

Во первых, я порылась в сумочке и наконец нашла свой старый бейдж. Я продолжала его носить, хоть и не думала, что от него теперь хоть какой-то толк. Скорее всего, если я встречу старого «друга», мне уже будет не до того, чтобы размахивать просроченным пропуском, я буду мертва. Но от старых привычек трудно избавиться.

Я провела бейдж перед считывателем у лифта. Огни не вспыхнули. Я помахала им ещё раз, медленнее.

Без толку.

Во вторых, я пнула дверь.

— Эй!

Мой голос раскатился эхом в обе стороны по коридору. Я не знала, что ещё есть на этом этаже: раньше, когда я тут работала, я никогда не оглядывалась по сторонам. Теперь я гадала, далеко ли отсюда до охранника.

— Эй! — крикнула я громче и ударила кулаком по двери.

В Y4 обычно не нужны были охранники, потому что там были Тени. Жуткие, похожие на смолу существа, которые питались болью больницы; они жили глубоко под землёй, прямо под зданием. Они следили за гостями в Y4 и за дверью лифта.