Император Пограничья 29 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич. Страница 4

— Протестую, — юрист Рязани поднялся с места. — Уважаемый суд, деяние, положенное в основание обращения, совершено на территории Владимирского княжества. Включение в число потерпевших восьми прочих земель обвинением не обосновано; защита просит исключить их из требований.

Рыльцова выслушала его, склонив голову набок, с эдаким птичьим любопытством.

— Бойко, — одобрила она. — Обвинение, извольте обосновать список. И с цифрами, сударь: Палата любит арифметику.

— Обоснование приложено к обращению, лист восьмой, — Стремянников не оторвался от своих бумаг. — Объектом посягательства являлся не участок пути, а предприятие в целом. Железная дорога строится единой сетью на землях всего Великого княжества: участок Угрюм—Владимир действует, трасса на Муром размечена, продолжение к Волге проектируется. Крушение первого публичного рейса повлекло бы прекращение строительства на всех девяти землях. Потому прямой ущерб исчислен по месту посягательства, а упущенная выгода по каждому княжеству отдельно; расчёты Палате представлены.

— Лист восьмой… — Рыльцова отыскала страницу, провела пальцем по столбцам и не стала наклоняться к остальным шестерым. — Посчитано по каждой земле. Протест отклонён. Продолжайте, сударь, и не отвлекайтесь на бойких господ.

По залу прокатился смешок. Поверенный Рязани сел с лицом красным, как помидор.

— Мы закончили, ваша честь, — отозвался Стремянников.

Хорошо построенный бой я узнавал с любого места, хоть с холма, хоть со скамьи истца. Ни одного лишнего слова у Петра Павловича, ни единого аргумента впустую.

Ответ Рязани оказался не хуже.

— По существу обращения, — адвокат Рязани поднялся снова, и на этот раз говорил он негромко, и от этого зал слушал внимательнее. — Высокая Палата не апелляционная инстанция над судами княжеств, — поверенный Рязани говорил негромко, и от этого зал слушал внимательнее. — Сыскной приказ Рязани рассмотрел заявление и вынес решение в своём праве. Пересмотрите его, и завтра любой недовольный истец понесёт сюда любой отказ любого Приказа. Своего правосудия у княжеств не станет.

Двое из семерых судей согласно кивнули. Принцип конфедерации работал на ответчика, и работал честно.

— Есть и второе, — поверенный обвёл взглядом зал, и я понял, что сейчас будет главное. — Основание отказа обвинением не опровергнуто: признание получено при обстоятельствах, исключающих ответственность графа Меншикова за свои слова. Порок этот неустраним: освидетельствование в надлежащий срок не проводилось, и восполнить его сегодня не может ни одна экспертиза. Правило же, которому Палата следует со дня основания, гласит: неустранимое сомнение толкуется в пользу обвиняемого. Слухов защита суду не предлагает: слухи не доказательство. Защита предлагает факт общеизвестный, а общеизвестное, по практике самой Палаты, в доказывании не нуждается: пол-Содружества убеждено, что при владимирском князе люди говорят то, чего говорить не собирались. Правдива ли эта убеждённость, защита судить не берётся. Защита ставит вопрос о допустимости: приняв такое признание, Палата узаконит всякое признание, чей порок нельзя ни доказать, ни исключить. Готова ли Палата жить с этим прецедентом?..

Зал загудел. Такое я слышал только на войне, за миг до того, как ломается строй. Четверо на гостевой скамье откинулись на спинки: процесс превращался из суда над Долгоруковым в суд надо мной. Жаловаться было не на кого. Бой при свидетелях я выбрал сам и знал, чем здесь отвечают на грязь: не криком, а следующим свидетелем.

— Вопрос о допустимости Палата принимает, — Рыльцова побарабанила пальцами по столу. — Обвинение, есть чем отвечать?

— Да, ваша честь. У на свидетель, — отозвался Стремянников. — Прошу выслушать его.

— Палата вызывает князя Голицына.

Дмитрий Валерьянович прошёл через весь зал, и гул стихал по мере его шагов: слово князя Москвы весило здесь больше любой папки. Присягнув, он не взглянул ни на меня, ни на Долгорукова.

— Я стоял в двух шагах от графа в тот вечер, — голос у него был ровный, скучный, голос человека, читающего опись.

— Графа Меншикова? — уточнила председатель.

— Именно так. Удержание чужой воли — работа, и работа тяжкая: чем дольше и тоньше ведёшь человека, тем ярче горишь для всякого одарённого рядом. Я маг не из последних. Ментальное давление той силы, которую приписывают Великому князю, я бы почувствовал. Его не было.

Поверенный Рязани приподнялся, но Голицын ещё не закончил.

— Граф говорил сам, тоном мастера, чья профессиональная гордость задета. Рассказчика, князя Платонова, он поправил трижды, никем не спрошенный, и злился, когда тот неверно излагал подробности диверсии. Человек под чужой волей так себя не ведёт: кукла с кукловодом не спорит. И ещё одно, — он повернулся к судьям. — Защита спросила, готова ли Палата жить с прецедентом. Отвечу вопросом на вопрос. Если чужая воля водит людьми так, что её не чуют маги в двух шагах, то недействительно всё: любая клятва, любая сделка, любая присяга, включая ту, что я принёс четверть часа назад, и любые слова, что Палата слышит сегодня от самой защиты. В таком мире судить нечего и незачем. Палате решать, в каком мире стоит этот зал.

Следом судьи приняли письменные показания Демидова и Золотарёва, свидетелей того же вечера. Версия защиты провисла: слово стояло против присяги, а у слухов не было ни имени, ни лица, у Голицына же было и то и другое.

Стремянников дождался тишины и попросил приобщить ещё два листа. Он даже голоса не поднял.

— Заверенные выписки из ведомостей рязанской казны. Виноват, что не подал их раньше. Не хотел прерывать защиту на самом интересном месте.

По залу вторым кругом прокатился смешок. Шутил Пётр Павлович раз в год, не чаще, и заряд лёг точно: когда он заговорил дальше, судьи ещё улыбались.

— Перевалочные базы графа Меншикова и его «добровольный» финансовый взнос поступили в казённое владение в ту же неделю, что и отказ Сыскного приказа. Даты прошу сличить. Высокой Палате не предлагается пересматривать чужое решение. Ей предлагается оценить, во сколько это решение обошлось Его Сиятельству.

Зал ахнул, как на ярмарке при качнувшемся канатоходце. Кивавшие судьи больше не кивали. Щит суверенитета треснул: судили уже не условную бумагу Сыскного приказа, а князя, которому за эту бумагу заплатили и весьма неплохо.

Рыльцова подняла руку, и гул опал.

— Вопрос ответчику. Лично, — она выговаривала слова так, что каждое становилось отдельным документом. — Ваша Светлость, почему Приказ вашего княжества не расследовал фирму, находящуюся в вашей собственной юрисдикции?

Долгоруков поднялся. При полном зале, под протокол, он заговорил о дотошном изучении обстоятельств, перешёл к неполноте материалов, помянул сложность межкняжеских юридических отношений и увяз, как телега в мартовской слякоти. С каждой фразой Михаил Павлович звучал всё менее уверенно и убедительно. Рыльцова его не торопила и не спасала. Отвечать впервые приходилось не безликому государственному органу, а ему самому, и без процедурной тени, из которой он воевал всю жизнь, князь оказался бесполезен, как соски на доспехе.

— Позволю себе напомнить Высокой Палате её собственную арифметику, — сухо добавил Стремянников, когда поток словоблудия князя иссяк. — Решение скрепляется клятвой сторон. Неисполнение карается санкциями всего Содружества. Рязанская казна кормится окским транзитом.

Вывод он оставил при себе, благо считался тот легко: упрись Рязань после проигрыша, и санкции закроют ей Оку вместе со всем прокормом. Речной транзит — это чужие грузы у рязанских пристаней, санкции же значат, что грузы пойдут в обход, и пошлину останется собирать с пустой воды. Дешевле было договариваться, не дожидаясь решения.

Сторона защиты попросила перерыва, и Рыльцова дала час. Долгоруков уходил в боковую дверь первым, адвокаты за ним, и по тому, как несли они свои папки, я понял, что им предстояло нелёгкое дело — уламывать собственного князя не прыгать с обрыва.