Кости (ЛП) - Спир К. Л.. Страница 69

— Думаешь, я все еще не понимаю, когда ты лжешь?

Я показала ему неприличный жест рукой, не оборачиваясь, и он снова рассмеялся.

— Извини, дорогая, ты застряла тут со мной.

Мое глупое сердечко слегка подпрыгнуло при слове «дорогая».

— Потому что сначала ты поцеловала меня, а потом, чего хуже, я услышал твой смех. И я знал, что не смогу успокоиться, пока не услышу его снова.

Слава богам, что он шел позади меня, так что не мог видеть эту дурацкую гребаную улыбку, которая расползлась по моему лицу.

— Не надейся.

— Не волнуйся, — беспечно сказал он, — я очень терпеливый человек.

Он был терпеливее всех, кого я когда-либо встречала. Гораздо терпеливее, чем я заслуживала.

— Так ты хочешь присоединиться к другому клану или банде? Или ты надеешься просто быть Волком-одиночкой со мной, твоим милым закадычным напарником?

Моя улыбка стала такой широкой, что заболели щеки.

— Разве наличие напарника не сводит на нет смысл фразы Волк-одиночка?

— Ты можешь трактовать «Волк-одиночка» как заблагорасудится, дорогая.

Боги, каждый раз, когда он называл меня так, мое сердце трепетало так, что мне становилось тепло до самых кончиков пальцев ног. Я вспомнила его первоначальный вопрос, пытаясь придумать хоть сколько-нибудь честный ответ, пока брела по снегу.

— Не знаю, — наконец сказала я. — Я просто хочу хоть раз быть хозяйкой своей жизни. Я хочу исцелять людей, не причиняя им вреда, и я хочу держать его подальше от Убежища.

В наступившей тишине хруст наших снегоступов по снегу звучал громко.

— За это все я бы с удовольствием сражался.

Я открыла рот, но он опередил меня.

— И не говори, что я не обязан.

Я обернулась, чтобы свирепо посмотреть на него, но он только рассмеялся.

— Я знаю, что не обязан. Я хочу, — сказал он. — За тебя стоит бороться, Боунс.

Боги. Я не была уверена, когда это произошло, но мои чувства к нему не дремали. Они пробралтсь к моей защите, обвивая ее вьюном через трещины, и теперь, когда они росли снова, мои стены рухнули. Я не знала, что сказать, поэтому просто продолжала идти. Трей позволил мне идти молча минут десять, прежде чем заговорил снова.

— Какой твой любимый цвет? — спросил он.

Я снова посмотрела на него, сбитая с толку.

— Какого черта ты хочешь это знать?

— Это называется узнать друг друга получше, Боунс, — поддразнил он.

— У меня его нет, — сказала я.

— Да ладно тебе, у каждого есть любимый цвет.

Я вздохнула и порылась в своих мыслях, сразу же вспомнив теплый карий цвет его глаз, но я не собиралась этого говорить.

— Желтый, наверное.

— Какой именно желтый? — настаивал он.

— Что, черт возьми, значит «какой именно желтый»? — Я повернулась, чтобы свирепо посмотреть на него.

Он ухмыльнулся.

— Желтого до хрена, Боунс. Ты должна назвать поконкретнее.

Я раздраженно выдохнула.

— Э-э, не знаю, наверное, одуванчиковый желтый.

Он промурлыкал.

— Кстати, мой — зеленый. Зеленый, как те стеклянные бутылочки, которые были у тебя в лечебнице.

Я сделала вид, что не заметила, как он назвал точный цвет моих глаз, и попыталась пнуть снегоступом твердый снег.

— Хорошо, какое твое любимое блюдо?

— Ты серьезно?

— Смертельно.

— Сколько у тебя еще таких вопросов?

— Наверное, бесчетное количество.

— Надо было дать тебе истечь кровью на той крыше.

— Мы с тобой оба знаем, что ты никогда бы этого не сделала. — Он сказал это, поддразнивая, но мое веселье исчезло.

— Ты понятия не имеешь, на что я способна.

На минуту воцарилось молчание.

— Так расскажи мне, — наконец произнес он.

— Сказать что?

— Расскажи мне о самом худшем поступке, который ты когда-либо совершала.

Воспоминания, которые снова пытались вырваться наружу, вызвали у меня тошноту. Я ускорила шаг, пытаясь увеличить расстояние между нами, но он не отставал. В горле пересохло, словно песком насыпало. Раньше он был таким уязвимым, рассказывал мне о Клэрити и вине, которую нес в себе.

Не показывай слабости, приказал Вольф.

— Мое любимое блюдо — жареное тесто, обвалянное в сахаре с корицей.

— Ну надо же, — сказал он, и я, оглянувшись, увидела, что он улыбается так, словно я только что не отказалась открыться. Снова. — Боунс любит сладкое.

Я продолжала идти, пытаясь подавить чувство вины. Некоторое время он молчал, и я почувствовала облегчение оттого, что, возможно, он закончил с вопросами.

— Какое твое любимое животное?

Я закрыла лицо руками и застонала.

— Ну же, — взмолился он, — я знаю, что оно у тебя есть.

Я вздохнула и сдалась.

— Лошади.

— У меня тоже лошади!

Я подумала о Вайолет, и меня пронзила грусть. Я пожалела, что не могла взять ее с собой. Сейчас было бы неплохо иметь лошадь.

— Любимое время года? — Спросил Трей.

Я нахмурилась.

— Думаю, лето.

— Я люблю осень. Пахнет лучше всего.

Что ж, с этим я не могла поспорить.

Он продолжал и продолжал, и я начала беспокоиться, что у него действительно запас вопросов действительно был бесконечным. Я рассказала ему, что люблю дождь, до тех пор, пока мне не нужно кататься под ним на мотоцикле, запах лаванды, свежеиспеченного хлеба и сосновых иголок, момент, когда солнце только выглядывает из-за гор и делает все в розовым, аккуратно разложенные медицинские принадлежности, ощущение того, что тело само исцеляется под моими руками.

Он сказал мне, что любит прохладу осенних ночей, когда сидишь у костра и смотришь, как тлеют угли, запах яблок, мяты и лаванды, ощущение галопа на лошади с ветром в волосах и адреналин от спарринга с равным партнером. Затем он остановился, и я, оглянувшись, увидела, что он смотрит вперед, нахмурив брови.

— Черт. Больше ничего не могу придумать.

— Жаль, — сухо сказала я.

Он рассмеялся.

— О, рано или поздно я придумаю что-нибудь еще.

— Не сомневаюсь.

— Думаю, что до тех пор ты будешь сидеть на иголках.

— Не знаю, как я буду спать по ночам.

Я еще раз украдкой оглянулась и увидела, что на его лице сияет та самая солнечная улыбка, и поняла, как мне нравится быть тем человеком, который ее вызывает.

Потребовалось несколько часов, чтобы добраться до хребта, к которому мы шли. Уклон горы стал еще круче, в один момент снег был порошкообразным, а в следующий — намерзшим. Я двигалась медленно, тяжело дыша и стараясь не морщиться от боли в спине при каждом шаге. Трей оставался позади меня на случай, если я снова упаду. В последнем отрезке нам пришлось снять снегоступы, чтобы перелезть через огромные скалистые валуны. Когда я соскользнула с последнего и ступила на вершину, мое тело дрожало от изнеможения. Мы оба сели, переводя дыхание, и смотрели на раскинувшуюся внизу долину. Заснеженный вид был прекрасен. Мы могли видеть все, что простиралось на мили вокруг, и это почти стоило боли в спине и того, как горели ноги. Я не удержалась и обернулась, чтобы посмотреть назад, туда, откуда мы пришли. Горы и деревья поглотили Убежище. Я не могла разглядеть даже сторожевую башню. Несколько струек дыма, поднимавшихся из-за гор, были единственным намеком на его существование.

— Видишь вон тот дым? — Трей указал налево, когда я обернулась.

Я проследила за его пальцем и увидела слабые струйки дыма, поднимающиеся из-за густой рощи деревьев.

— Это торговый пункт. Там живет семья, которая управляет им. Он небольшой, всего одно здание, в котором есть магазин и жилые помещения наверху. Это было бы хорошее место для ночевки.

— Сегодня? — Спросила я, глядя на длинный-предлинный спуск по склону горы.

— Нет, он слишком далеко, нам не успеть до наступления темноты. Я предполагал, что мы разобьем лагерь на ночь.

— Я надеялась, Мадам подумает, что я отправилась на Юг. — Меня охватило беспокойство из-за того, что мой едва продуманный план был слишком простым.