Метафора - Образцов Константин. Страница 7

– Добро, – сказал я и встал. – Поехали.

В джипе стекла тут же предательски запотели. Алина покосилась, принюхалась, но ничего не сказала. Вот и вы тоже не говорите. Движение у нас не московское, ехать десять минут, а мою машину знают все патрули, и уж точно никому не придет в голову меня тормознуть. Я выехал на Северный тракт, узкий и длинный, обозначающий восточную границу Старого города; слева проплывали оранжевые, желтые, красноватые окна однообразных серых домов, справа во тьме тянулась черная резная кромка близкого леса.

– Сначала заедем в «Последний причал», – сказал я. – Сегодня суббота, Вова запросто может быть там, отмечать второй день рождения.

– Считаешь, я не права? – спросила Алина.

«Считаю, что ты что-то скрываешь», – подумал я и ответил:

– Просто не могу поверить, что дело действительно в каком-то разделе местного убогого бизнеса – ну, предположим, он неожиданно масштабировался, что маловероятно, – но все равно уровень насилия и степень жестокости неадекватные. Никто не совершает массовые убийства, например, ради двух лотков с цветами у метро.

– Люди способны убить и за меньшее, – заметила Алина.

– Да, кто-то может пырнуть ножом за кривое слово, но ты же утверждаешь, что дело в бизнесе. И даже если предположить, что ты права, я не знаю никого в Метасити, кто был бы на такое способен. Сотворить подобное могли только люди со стороны, специально для этого приехавшие на Остров. Но даже в этом случае им, во-первых, негде было бы спрятаться: весь Остров двадцать пять километров в длину, от мыса до фьордов, и семнадцать в поперечнике, в самом широком месте. Можно укрыться в лесах, спрятаться в развалинах церкви в конце Старого тракта, что неподалеку от восточной вышки, но и там долго не просидишь. А во-вторых, все равно придется как-то выбираться на материк, что после всего происшедшего станет проблематично.

– Тогда, наверное, стоит выяснить, кто в последнее время приехал сюда? И взять выезд с Острова под контроль? Ведь как-то ведется учет прибывающих? Как вообще сюда приезжают люди и как они уезжают?

Разумеется, я все это знал и уже собирался ответить, но тут произошло что-то странное. Не знаю, как объяснить, но вдруг, в один момент, я как будто забыл всё – и про учет прибывающих, и о том, как здесь появляются люди и как и на чем они отбывают, – больше того, попытавшись вспомнить о том, как сам явился сюда, не смог этого сделать. Это было похоже на мгновенно исчезнувший из памяти сон – вот ты помнишь его во всех подробностях, а вот, только собрался о нем рассказать, как уже ничего не осталось. Я напрягся, но испытал только растущее раздражение, какое бывает, когда не можешь вспомнить имя прекрасно известного тебе актера или актрисы – крутится что-то в голове, мозг напрягается почти ощутимо, но на язык слова не поймать. Странно, но Алина не стала меня переспрашивать, словно уловила мое состояние, только смотрела пристально, и зеленые глаза блестели во тьме, как монеты на дне пруда.

Наверное, всему виной стресс, виски и бессонная ночь.

Говорили, что здание, в котором расположился «Последний причал», было самым старым на Острове: длинное, вытянутое, приземистое, со стенами, сложенными из камней, и узкими прямоугольными отверстиями под самой крышей вместо окон. Его воздвигли куда раньше, чем советская власть начала строить тут первое производство, верфь и дома для рабочих, даже, быть может, раньше появления первых организованных рыболовецких артелей времен царской империи – в былинную эпоху поморов и легендарного колдуна Демида. Наверное, тогда тут был какой-то амбар или склад; сейчас строение покрывала ржавая железная крыша, над низкой деревянной дверью в толстой стене светилась голубая, словно выведенная корявым почерком, вывеска «ПОСЛЕДНИЙ ПРИЧАЛ», а ниже мигающим красным было подписано: «б а р».

Густой полумрак внутри пах потом, застоявшимся дымом и пивом. На полу из толстых некрашеных досок кое-как были постланы длинные полосы истоптанных, грязных ковровых дорожек. Из колонок под перезвон электрогитары тянулось что-то хрипло-тоскливое, то ли наш инди-рок, то ли их ковбойское кантри; доносились звуки ударов бильярдных шаров и громкие голоса. Прямо перед нами находилась длинная и широкая барная стойка, испещренная царапинами и сигаретными ожогами; за ней пара светящихся сине-зеленых пивных логотипов и елочная гирлянда освещали не слишком богатый выбор спиртного на грубо сколоченных полках, и я был уверен, что примерно каждая третья бутылка тут без маркировки. Когда мы вошли, бармен Гоша грязной тряпкой протирал стойку; у него были выбритые виски и длинные волосы, стянутые с темени в подобие жидкой косицы, коричневая сигарета в зубах и кожаная безрукавка, вся в значках и нашивках, открывавшая забитые татуировками бледные тонкие руки. Гоша увидел меня, зыркнул и ушел в дальний угол: он меня недолюбливал, на что имелись причины, а для конверта время было неурочное. Поэтому нас встретила Ксюша, второй бармен, с толстыми, свалявшимися в липкий войлок дредами; она носила их, сколько я себя помню, так что не были лишены оснований опасения, что оттуда скоро начнет сыпаться всякая мелкая живность.

– Привет, шериф! – подмигнула Ксюша. – Решил заскочить на огонек к старым друзьям?

Я покачал головой и уселся на высокий ободранный табурет. У дальнего конца стойки сидел седовласый старик с длинной спутанной бородой. Он повернулся и уставился на меня бледно-голубыми глазами.

– Ты же знаешь, что у меня нет тут друзей, Ксюша. Ну, разве что кроме тебя.

Она хихикнула, блеснув золотыми коронками:

– Познакомишь со своей подружкой?

Алина стояла уверенно и со спокойным любопытством оглядывалась по сторонам, словно для нее не было ничего естественнее, чем пребывание в сомнительном баре, полном маргинальной публики: на диванах вокруг массивных столов сидели здоровенные сумрачные бородачи, в толстых пальцах которых шоты казались кукольными наперстками; несколько крепких мужчин в форменной одежде рабочих Верфи и рыбацких штормовках; немолодые женщины, чью усталость от жизни не могли скрыть ни сумрак, ни боевой макияж; сновали группами и по парам совсем юные девчонки, красотки Верфянки, в коротких юбках и с разноцветными волосами, а вокруг пары бильярдных столов собралось общество игроков в кожаных жилетках и клетчатых толстых рубахах. Меня, разумеется, заметили и узнали, но старались в мою сторону не смотреть.

– Она от Шефа, – ответил я.

– О-о-о-о, – значительно протянула Ксюша. – Ты бы предупредил, я бы хоть голову вымыла.

– Не стоит, подожди, пока там возникнет разумная жизнь, – ответил я. – Мы ищем Вову Якоря с его ребятами, нужно задать пару вопросов.

– Расскажи мне свою историю, Гедеон, – вдруг произнес старик.

В водянистых глазах блестели безумные искры. Только этого не хватало. И откуда он меня знает?

– А Вовы нет, – отозвалась Ксюша. – Ты же знаешь, с ним такое случилось, такое случилось!

Она делано округлила глаза.

– И главное, полиция никого найти не может, представляешь! На Острове-то!

– Ксюша, не надо со мной шутить, иначе я тоже начну, а у меня скверное чувство юмора.

– А ты вот у деда спроси, он тут сутками за баром сидит, все видит и знает. Да, дед?

Старик величаво кивнул:

– Видал я на своем веку парочку перестрелок!

– Ладно, – сказал я и прищурился. – Дай-ка мне с полки вот эту бутылку виски, еще вот эту и вот ту, крайнюю, с водкой.

Ксюша поджала губы.

– Выпьем за даму в обуви белой! – предложил старик.

– Да чего ты докопался! – выкрикнул из угла Гоша, с ненавистью протирая пивной стакан. – Вова с пацанами если придут, то к ночи. Они у себя в артели сейчас. Есть, наверное, что обсудить.

– И что именно?

– Мне не докладывают, – огрызнулся Гоша.

Из динамика гнусавым речитативом понеслась какая-то уже совершенная дичь то ли про четыре, то ли про пять миллиардов. Пора было уходить. Мы подошли к дверям, как вдруг старик окликнул меня неожиданно звучно: