Загадка Сионских протоколов - Платонов Олег Анатольевич. Страница 81

Федотов подходит к проблеме с религиозной точки зрения. Задача, по его словам, облегчается тем, что и речь Г. Б. Слиозберга была насыщена религиозным моментом.

«…Две родины у русского еврейства – Палестина и Россия. Говоря словами русско-еврейского поэта, есть какой-то особенный «русско-еврейский воздух», и «блажен, кто им когда-либо дышал».

Еврейство – единственное во всемирной истории чудесное явление. Оно сохранилось благодаря не просто еврейской культуре, а религиозной еврейской культуре. Еврейство дышит Библией, в нем – отраженный энтузиазм пророков. Израиль спасался от ассимиляции религией. Еврейских дух способен к особому творчеству, и растворение его было бы большой потерей для человечества.

Как сохранить еврейскую душу? Только в религии.

Без религии светское еврейство утратит духовные основы, потеряет соль. Но как сохранить еврейскую религию? В современной форме ей трудно удержать свое место в мире. Ритуальный обряд – прежний панцирь – теперь потерял мистику. Христианский характер европейской культуры разлагает еврейскую религию.

Христианство – это религия, созданная Израилем. Недаром в Англии комментируют Новый Завет при помощи данных из раввинских талмудических источников, и тогда малопонятные тексты оживают.

Если разрешается говорить о разных утопиях, то можно говорить и об этой утопии: синтез христианства и еврейства. Ведь отсутствие Израиля до сих пор кровоточивая рана на теле Церкви.

Эта утопия подсказана апостолом Павлом».

Жаботинский благодарит присутствующих от имени Общества друзей «Рассвета». Признавая всю огромную важность еврейского вопроса в России, он, однако, не считает, чтобы его разрешением решался и весь еврейский вопрос. В России теперь не 6 миллионов евреев, как было до войны, а всего 2 миллиона – скажем, 3, если предвидеть некоторое исправление границ. Это крупная часть 15-миллионного народа, но вряд ли это «центр тяжести».

«…Для моего поколения, – говорит Жаботинский, – весь пафос еврейского религиозного сознания сосредоточился, минуя проблему познания божества, на проблеме улучшения мира и воцарения справедливости. В этом для нас смысл видения праотца Иакова: лестница от земли до неба, т. е. и человеку дано вознестись до последней высоты и соперничать в творчестве с Богом. В этом для нас и главный смысл имени «Израиль», т. е. «богоборец» – человек, дерзающий вмешиваться в творение, исправлять мировые порядки». Отсюда и тот огромный процент евреев среди социальных «смутьянов» во всех странах. Это все пафос «религиозный», но сосредоточившийся на одной области – социальной, на стремлении создать то, чего Бог сам еще не создал: истинно богодостойную общину и в ней истинно богоподобного человека.

Тут есть и родство еврейства с христианством, но тут же и разница. Обе религии стремятся, конечно, к усовершенствованию и личности, и общества, но христианство начинает с личности, главный пафос его в требовании от каждого отдельного человека «будьте совершенны, как Отец ваш Небесный»; богодостойная община явится результатом сожительства людей уже «богоподобных». Пафос иудаизма, напротив, в устройстве самой общины, в правилах для коллектива; усовершенствование личности будет результатом, а не средством. Лучшая иллюстрация этой разницы – отношение к отшельнику, «спасающемуся» вдали от мира. Для христианства это святой, но иудаизму этот тип чужд и непонятен, вне общины человек не может служить своему долгу. Который из этих двух подходов «истиннее» – нам знать не дано, но для человечества важно, чтобы оба существовали, чтобы никогда не стерлась между ними межа, и поэтому оратор не предвидит слияния религий и не считает его желательным.

Если есть у еврейства миссия, то она в одном: воссоздать свою национальную общину, т. е. государство, и на ее примере, постепенно ее исправляя, попытаться дать миру образец «богодостойного» социального порядка. В этом оратор и видит «центр тяжести» еврейского вопроса.

Но, поскольку речь идет о евреях в России, тут, может быть, правы те, которые видят некоторое родство между духовной «тональностью» русского и еврейского сознания: в обоих особенно силен голос протестующей социальной совести, желание «исправлять мир». Если это так, то российское еврейство, может быть, и станет главным сотрудником великороссов в деле сохранения связи между отдельными частями империи. Но это вряд ли возможно будет в прежней форме «приобщения к великорусской культуре» через ее язык, хотя бы уже потому (если и не говорить о главном – о собственной национальной культуре евреев), что евреи там живут главным образом на Украине и роли «обрусителей» брать на себя не должны. Связь может быть только идейная, но для этого нужно, чтобы русская культура и в будущем сохранила тот альтруистический, наднациональный пафос, который (несмотря на много обмолвок и ошибок) отличал и Толстого, и Михайловского, и Вл. Соловьева. Великороссам придется выбрать одно из двух: или вести и скреплять империю, или культивировать свою особую национальную сущность. Соединить оба стремления нельзя. „Я-то националист, – заявил Жаботинский, – но ведь мы, евреи, не мечтаем об империи: мы мечтаем о доме для себя. Кто хочет создать империю и не растерять ее завтра, должен быть готов жертвовать чисто национальными ценностями. Если русская культура будущего сохранит этот свой прежний стержень универсализма, тогда вокруг нее сплотятся живущие в России народы. Для всего этого понадобится и русским, и евреям, и другим много мудрого такта, а еще больше взаимного благоволения. Его вам и желаю“».