Дело о радиоактивном кобальте - Маспэн Андрэ. Страница 11

Это была инстинктивная защитная реакция, вызванная при виде огромных размеров зала и колоссального агрегата, занимавшего середину зала и терявшегося где-то вдали. Все были поражены величием машин, их умным, автоматическим действием. Людей не было, если не считать нескольких техников, находившихся в небольших застекленных галереях вдоль стен, с обеих сторон. Там циферблаты, рукоятки управления, разноцветные лампы и тысячи других контрольных приборов составляли два огромных щита, которые также свидетельствовали о невероятной степени автоматизации производства.

Первой составной частью агрегата была построенная из кремнеземных кирпичей и огнеупорных материалов печь величиной в трехэтажный дом.

Прямоугольный бассейн вмещал 850 тонн расплавленного стекла. Во внешней стенке бассейна имелись большие контрольные отверстия. Это позволило нам, вооружившись из предосторожности защитными дымчатыми стеклами, заглянуть внутрь на клокочущую, искрящуюся лаву. Казалось, мы на краю кратера вулкана во время извержения. Мы узнали, что там поддерживалась температура 1550 градусов. Но при выходе внизу, где находились «губы» печи, температура падала уже до 1100 градусов. Стеклянная масса попадала в пространство под прокатными валами, которые охлаждались холодной водой. Стекло, прокатанное ъ охлажденное, превращалось в ленту 2,58 метра ширины — сначала мягкую и подвижную, как лава, затем — темно-красную, оранжевую и наконец — прозрачную и твердую, т. е. в необработанное стекло. Лента длиной в 4 километра! Сто семьдесят тонн ежедневно выходило из печей Шантрена. Эту ленту стекла охлаждали постепенно, регулируя напряжение: нельзя допускать, чтобы «сердцевина» стекла была горячее, чем поверхность; это могло привести к появлению трещин в стекле. Постепенное охлаждение происходило в туннеле длиной 70 метров; на этом пути температура стекла падала до 400 градусов.

Из любопытства мы побежали к другому концу туннеля: «стекольная» лента выходила оттуда и продолжала охлаждаться на воздухе. Стекло зеленого бутылочного цвета сохраняло на своей поверхности царапины, небольшие волны, образовавшиеся, когда оно было еще в пластическом состоянии. Необходимо было его выровнять и отшлифовать.

Действительно, стекло «приглаживалось» во время первой обработки, но самый процесс шлифовки поразил нас. Пройдя через туннель охлаждения, стекольная лента оказывалась под двумя трехтонными шайбами, двигавшимися в противоположных направлениях и выравнивавшими ленту с обеих сторон. При движении шайб раздавленный на поверхности ленты песок сыпался в воду. Пятнадцать пар одинаковых шайб двигались непрерывно. Но раздавленный песок с каждым разом становился все мельче. Диаметр зерен уменьшался с полумиллиметра до двадцатипятитысячных миллиметра при прохождении последней пары шлифовальных шайб.

Как происходила очистка и распределение зерен песка. Я насторожился, слушая объяснения нашего гида. Насколько я понял из его объяснения, песок удалялся в ходе обработки. В общем это давало брак в 25 тонн стекла, и в то же время 50 тонн песка обращались в пыль. Это нас просто ошеломило: но весь процесс двусторонней шлифовки был весьма экономичен, и таким образом достигалась абсолютная гладкость обеих поверхностей.

Я подумал, не применялся ли при этом способе шлифовки какой-либо радиоактивный элемент? Я понятия об этом не имел, но если радиоактивный кобальт где-то применялся… то весьма возможно и при подобном производственном процессе…

Короче, я подошел к Голове-яйцу и прошептал ему на ухо мои предположения. Я не без грусти заметил, что парень совершенно забыл о цели нашего посещения Сен-Гобэна. Я сделал вывод, что и остальные «сыщики» ничем от него не отличались, так как их внимание было поглощено показанными нам необычными вещами.

Голова-яйцо сразу же мне повиновался. Я увидел, что он присоединился к группе техников и подошел к нашему гиду, который разглагольствовал, как долгоиграющая пластинка. Я не мог видеть, что там происходило, но вскоре я заметил, что Голова-яйцо возвращается ко мне.

— Ну, что он тебе сказал?

— Ничего, — ответил он смущенный. — Он смотрел на меня с недоумением. Вот и все.

— Он тебе не сказал, что радиоактивный кобальт…

— Ничего, говорю тебе. Если бы я приставал, он бы меня выругал…

Я пожал плечами и подошел к Бетти посоветоваться. Она также считала, что мы должны попытаться «прощупать» инженера в другой раз.

Мы остановились в конце потока, где автомат, снабженный огромным алмазом, разрезал ленту на квадраты. Теперь они проходили полировку, придававшую стеклу абсолютную гладкость и прозрачность. Полировка происходила посредством сотни полирующих кругов, снабженных фетровой прокладкой м смоченных в окиси железа с очень тонкими зернами, так называемым крокусом. Техники проверяли качество полировки новым способом…

Инженер Компании объявил нам, что здесь на каждый квадратный метр приходится 30 граммов стекла-брака… Тут я отважно возник перед нашим гидом:

— Скажите, пожалуйста, не применяются ли радиоактивные элементы в контрольных приборах?

Инженер, — у него, несмотря на молодость, были морщины вокруг глаз и брови, похожие на восклицательные знаки, — явно смутился:

— Мое дитя, — сказал он, — вы слишком любопытны. Знайте, что на нашем заводе есть секреты производства. К тому же мы сейчас накануне пуска системы…

Я не дал ему окончить, а пошел напропалую.

— Мсье, — сказал я, — мы хотели бы узнать как можно больше.

Я уверен, если бы г-н Даву был здесь…

— Как, — удивился инженер, — вы знаете г-на Даву?

— Прекрасно, — ответил я, набравшись храбрости.

— В таком случае вы можете обратиться к нему…

— Как? — отозвался я, бледнея.

— Он приедет сюда, чтобы встретиться с вами,

Я попался в капкан. Говоря, что я хорошо знаю Даву, — отца Клода, — я хотел просто-напросто получить от нашего гида более подробные сведения. Но меня поймали на слове. И скоро всем станет ясно, что я солгал. Как же мне выкрутиться из такого положения?

В это время-другие посетители дошли почти до конца производственной линии. С потолка спускались огромные резиновые присосы. Они присасывались к стеклам, отсвечивавшим тысячами лучей, поднимали их в воздух и укладывали на пюпитры.

Затем квадратные стекла шли в моечные машины и, наконец, высушивались. Мы пробежали всю производственную линию завода-автомата и оказались в зале технического контроля. Здесь — резкая разница! — людям возвращались их права. В огромном машинном зале было почти пусто. Зал технического контроля, выкрашенный в черный цвет, чтобы ослабить утомительное отсвечивание от стекол, гудел от присутствия сотен рабочих. При помощи девяти сильных ламп проверяли, нет ли каких-либо случайных дефектов в цветных стеклах. Наконец сотни резчиков наносили алмазом линию отреза, а их помощники в кожаных перчатках сбрасывали отходы стекла в «корзину». Таким образом, стекло принимало нужную форму больших и малых квадратов, прямоугольников, ромбов. Почти всех геометрических фигур!

Однако изделия переправляли в новые печи, — меньшие, чем те, где происходило плавление, — для закалки. Выпуклое или прямое стекло становилось небьющимся и пригодным для автомобилей, иллюминаторов и т. д. Обработанные таким образом закаленные стекла перевозили в упаковочный цех, откуда в специальных ящиках отправляли во все концы мира.

Мы проследили за всем процессом изготовления стекла. Экскурсия была окончена.

Выйдя на территорию завода, я был одновременно и очарован, и опечален. Мы увидели массу интересных вещей, но для нашего следствия… ничего. Да, полный крах. Бетти, Боксер, Мяч, Маленький Луи и другие товарищи окружили меня. И в их глазах я читал только один вопрос: «Ну, какие же наши успехи?».

— Что же теперь будем делать? — грустно спросил Мяч.

Я не успел ответить — нас уже позвали в автобус. Удрученные неудачей, мы садились один за другим. Но в дороге нас ожидала новость, когда мы оказались перед зданием, где происходили приемы.