Курьер из Гамбурга - Соротокина Нина Матвеевна. Страница 62

– Надо у Глаши Алымовой спросить.

– Ну вот, еще и Алымова. Ей-то зачем об этом знать?

– Глаша Алымова любимица Бецкого. Он для нее что хочешь сделает.

– Старый греховодник!

– Ну зачем ты так, Наташенька? У него к Алымовой чистые, отеческие чувства.

– Дитя вы еще, мадемуазель Варя. Но не об этом сейчас надо думать. Письмом к государыне вы поможете не только Бакунину, но и сестре вашей Глафире Турлиной. Сама-то она никак не может попросить заступничества у государыни.

Первый раз за время разговора глаза Вари загорелись надеждой.

– И то правда. Все мы дети Их Величества. А тут такой случай…

Письмо было не только сочинено, но и написано. Предусмотрительная Наталья захватила с собой и бумагу, и чернила. Текст был составлен так ловко, словно над текстом потрудился прирожденный дипломат. Вроде все, что требуется объяснили, но при этом ничего выходящего за опасные рамки.

Вначале трепетные слова: припадаю к стопам Вашим… прошу справедливости… умоляю о защите… И просит вроде не столько за жениха, Федора Бакунина, сколько за несчастную, обиженную судьбой сестру. «О, Ваше Величество! Это грустная романтическая история. Такого и во французских романах не прочитаешь, и только на русской ниве могут произрасти такие экзотические фабулы».

Сирота, обиженная опекуном, живет в деревне. Спасаясь от грозящего ей брака со стариком, оная сирота бежит в мужском платье в Петербург. Но выясняется, защиту искать не у кого, друзья покойного отца либо в отъезде, либо уже закончили свой земной путь. От безвыходности сирота живет по чужим документам, уверенная в том, что обладатель их умер. Помогают сироте масоны. В поисках справедливости сирота, сохраняя мужское обличье, знакомится с Федором Бакуниным. Далее подробно объясняется, почему именно с Бакуниным и при чем здесь сама Варя Бутурлина. Но тут вдруг появляется подлинный обладатель документов. Он не умер, его зовут фон Шлос. Глафира Турлина опять вынуждена бежать. Немец Шлос настаивает на обыске в комнате Глафиры. При обыске полицейские находят некий список и начинают подозревать всех и вся.

«Список сей всего лишь перечень важных масонских фамилий, и в нем значится имя моего возлюбленного жениха Федора Бакунина. Я ног под собой не чую от горя и смертельно боюсь, что по вине несчастной сестры моей, на него, Бакунина, упадет тень несправедливых подозрений. Он совершенно невольно замешался в чужие дела». Далее слова надежды, веры, любви, умиления и никакого намека на страшные слова «арест» и «заговор».

10

О нелепой смерти капитана Наумова судачили в полку много времени. Гриня Вернов от этого известия как бы помешался, неделю пил без продыха, а потом предстал перед полковым командиром отмытый, подтянутый, собранный, на все вопросы отвечал «так точно». И только при упоминании имени покойного друга, он хоть и сохранял видимое спокойствие, невольно хватался за щеку, пытаясь скрыть появившийся вдруг тик.

Смерть Наумова не остудила голов «боевой группы». Идея заговора всех по-прежнему занимала, решено только было отложить исполнение на некий, пока неопределенный срок. Голосованием постановили поставить во главе боевого предприятия Григория Вернова На время было решено прекратить сходки. Кнышу поручили связаться с Бакуниным, изложить суть дела и сказать, что группа ждет дальнейших указаний. Настроение у всех было нервное.

Свои новые обязанности Вернов принялся исполнять с необычайной прытью. Он тут же подрался на дуэли с однополчанином. Честь превыше всего! Вернову показалось, что сей гвардеец отзывается неуважительно о покойном Наумове, мол, был вояка, боевой офицер, а смерть принял смешную, словно барышня, погиб от молнии. Бились на шпагах. Гриня проткнул противнику бок. Рана не была смертельной, но насмешник попал в лазарет.

Ранее начальство сквозь пальцы смотрело на шалости Вернова, а тут вдруг и обозлилось. Решили так: если раненый через две недели встанет на ноги, замнем дело, а в противном случае, коли случатся осложнения или, не приведи Господь, смерть, то будем судить поручика Вернова военным судом и спишем в солдаты в пехотный полк.

Раненый встал на ноги через неделю. Вернова оставили в покое, но здесь на Гриню свалилась новая забота – он обнаружил за собой слежку. Невзрачный человек в камзоле цвета сушеного гороха стал неизменно возникать где-то на обочине места расположения гвардейца. Вернов сразу обратил на человечка внимание, потому что он был разительно похож на отцовского егеря, с которым не раз хаживал в юности на охоту – тот же утиный нос и глаза, как две оловянные пуговки. Впервые гороховый камзол появился рядом с полевыми станом. Ну, бродит горожанин по полям и долам, зачем-то топчется рядом с палатками. Караульные его гоняют. Может, он заблудился и дорогу спрашивает. Бывает…

Позднее, когда в город перебрались, этот же «похожий на егеря», уже в сером плаще с капюшоном явился в гвардейскую слободу и был замечен рядом с отремонтированными казармами. Потом Вернов увидел его рядом с банями и, наконец заметил, что он плетется за ним вслед по улице, принимая при этом нарочито незаинтересованный вид. Через три дня та же история.

Григорий резко повернул назад, незнакомец бросился бежать. Понятное дело, он нагнал негодяя. От Вернова не убегают. Догнал, схватил его за грудки.

– Тебе кто велел за мной шляться?

Человечек только таращился оловянными глазками и скулил что-то невнятное.

– Обманутый муж нанял? Так это не по адресу. Будешь за мной шляться, уши отрежу! – за этим последовал могучий пинок под зад.

Понятное дело, про обманутого мужа Григорий сказал из чистой конспирации. Слежка ему очень не понравилась. Внутренне он уже был готов к любым неприятностям. И они не заставили себя ждать.

Кныш, который доселе все жаловался, что не может поймать Бакунина ни в иностранной коллегии, ни на масонских собраниях, сообщил, что и дома до него добраться нельзя, потому что там стоит полицейский караул. Похоже, что Федор Георгиевич находится под негласным домашним арестом. Что, почему – понять нельзя и спросить не у кого.

Вернову было невдомек, что государственная тайная служба, собрав кой-какие сведения, уже начала следствие по делу заговорщиков. И начала его очень деликатно – так было предписано сверху. Главное – никакой огласки.

Не будем подробно останавливаться на следственном деле, оно стоит отдельного романа. Обговорим только некоторые детали. Тайную полицию смело можно назвать одной из древнейших профессий. Когда-то просто доходное ремесло в XVIII веке превратилось в искусство, когда следить стали не только за деньги, но и по чистому вдохновению, не по конкретному делу, а на всякий случай. Слежка велась и за масонами, для чего в братство вольных каменщиков внедряли своих людей. Поиск высоких истин и справедливости не совместим с тайным сыском, поэтому внедрение шло с большим трудом. Но вольными каменщиками становились не только знатные, пыжившиеся от сознания собственного достоинства, но и люди скромных профессий. Это были в основном иностранцы – часовщики, граверы, повара, парикмахеры. Некоторые из них, боясь выселения из столицы, легко поддавались соблазну. Деньги на мелкие расходы всем нужны. Именно так был завербован скромный вышивальщик и протоколист Озеров.

Панин Никита Иванович и все его окружение, включая родственников и сослуживцев, тоже находилось под негласным присмотром Тайной экспедиции, хотя формально этот орган ему же и подчинялся. Наблюдение началось с того самого дня, как Никита Иванович посмел легким намеком выказать императрице неудовольствие из-за великого князя, сделал недовольную мину на лице, мол, обошли законного наследника. А потом еще и царский подарок частично раздарил – а ведь это прямой вызов императрице! Во всяком случае, за Федором Бакуниным присматривали задолго до того, как в руки полиции попал пресловутый, составленный Глафирой, список.

Список этот насторожил «инквизитора» Шишковского тем, что в нем, наряду с важнейшими масонскими именами, упоминались имена трех гвардейских офицеров. Что у них общего с такими знатными господами, как князь Долгорукий, или камергер князь Куракин, или Голицын. Почему эти люди, такие разные по социальному положению, попали вместе под одну обложку?