Право на доверие (СИ) - Сказкина Алена. Страница 11
Мелодия неуловимо меняется: тихое апатичное повествование-воспоминание заканчивается, музыка начинает рваться ввысь, в небо. И голос, чистый, звонкий, вплетается в общую симфонию еще одной струной.
Его манит небо! Раскроет крылья
Птенец, рожденный на горной вершине.
Взлетит. Его сон обернется былью.
Он мчится с ветрами к Запретной долине.
Вот-вот, именно с этого все и начинается. Птенцы не слушаются старших, отправляются на поиски запретных долин, а потом...
«Держи его, Ланка! Держи!»
Я до сих пор иногда ощущаю ту пустоту в руке. Благодаря древней магии я смогла изменить настоящее, и Крис остался жив, но порой мне кажется, что он умер.
Он юный и дерзкий. Он любит свободу.
Но он попадется в коварные сети
Любви. И принцесса земного народа
Заставит его забыть небо и ветер.
Он все ей отдаст. Но она не поверит.
«Коль любишь меня, так решись на измену:
Открой вашей тайны заветные двери».
Птенец, ты готов заплатить эту цену?
Музыка тревожная, печальная, будто пытается предупредить, остановить, но понимает, что все старания напрасны. Завораживающая мелодия. Но смысл слов я не могу принять. Где это вы видели дракона, который настолько ослепнет от любви, что пойдет на поводу у какой-то принцессы? Да и не воюем мы с людьми. И никакой нет страшной тайны, что привела к нашей гибели, если бы стала известна миру.
А над землей уже плывут грозовые облака беды. Мелодия дрожит от ярости, ненависти, боли.
Погибнут Драконы, погибнут и люди.
Войны разгорается черное пламя.
Смиренно одни умоляли о чуде,
Другие же с копьями шли и мечами...
Жизнь мчится вперед, и мир ждут перемены.
Как странно порой нарисованы судьбы!
Драконы падут пред коварством измены.
Теперь будут править не Боги, а люди.
И снова музыка меняется: исчезают боль и ненависть войны, остается одна грусть о том, что уже не вернуть.
Порой невозможно все взять и исправить.
Уходят Драконы. Уходит их время.
Над домом твоим реет новое знамя.
Птенец, ты готов заплатить эту цену?
Они улетали, а ты оставался:
Уже не крылатый, еще не бескрылый.
Ты вслед тем смотрел, с кем навеки расстался.
Она не любила. Они не простили.
Легенда резко обрывается, будто рассказчик внезапно утратил интерес к своему повествованию.
Но утро настало. Мой кончился сон.
В рассветное небо взлетает дракон.
В зале раздались жидкие озадаченные хлопки: эта песня не пользуется успехом ни у людей, ни у драконов, хотя есть и те, кому она нравится. Моей сестре, например. Может быть, я просто чего-то не понимаю?
Менестреля, похоже, не смутило прохладное отношение почтенной публики к исполненному произведению. Девушка, а это оказалась она, мило улыбнулась, снова тронула струны кануна[3], лишь слегка подыгрывая себе, и начала разухабистую песенку про какого-то пана Кирилла, который только и делал, что «пиво пил, траву курил, девок в лес ночью водил». Новое произведение было встречено посетителями трактира на ура.
Публика радостно подхватывала простенькие куплеты, а я смотрела на менестреля. Девушка, даже девочка, она оказалась младше меня. Просторная одежда, расцвеченная яркими красными и желтыми цветами, оставляла открытыми хрупкие кисти рук и лицо. Большие таинственные цвета ночного неба глаза, коротко неровно стриженные черные волосы, в которые вплетены нити с полудрагоценными камнями. И необычный для здешних мест инструмент – канун. Девушка явно пришла из Восточного Предела.
Она с совершенно равнодушным видом тренькала струной и чуть хрипловатым голосом выдавала очередной куплет про неугомонного пана. Хотя раньше, когда она выводила легенду о драконах, ее голос звенел от едва сдерживаемых чувств, а глаза сияли неземным светом. И это было странно, ведь я не чувствовала в менестреле крови Древних.
Поздний вечер плавно, незаметно перетекал в ночь. За окном царил непроглядный мрак, казавшийся еще гуще благодаря множеству свеч, зажженных господином Хоком в честь праздника. От пылающего камина веяло домашним теплом и уютом.
Веселились люди. Девчата, нарядившиеся в праздничные платья и разноцветные ленты, строили глазки соседским парням, надеясь чуть позже продолжить гулянья отдельно от старших родичей. Соберется молодежь и пойдет всей гурьбой в ближайший лес катать Бабу-Зиму, бросаться снежками и обмениваться короткими, ничего не значащими поцелуями, от которых поутру растрескаются все губы (при таком-то морозе!). Счастливые, беззаботные, опьяневшие от выпитой медовухи и свободы.
На них с укоризной косились степенные матроны, хранительницы домашнего очага, осуждая и втайне вздыхая по ушедшей юности, завидуя тем, у кого еще все впереди. Суровые мужички с почерневшими от работы в шахтах лицами неторопливо, с толком и расстановкой рассуждали о хозяйстве, налогах, погоде, о женах и детях.
Жизнь продолжалась, бурлила, словно горный ручей, или неспешно разливалась равнинной рекой с тихими заводями, но я почему-то чувствовала себя позабытой ее течением. Будто все плывут вперед на корабле, а я сижу на берегу и смотрю им вслед. Чужая. Нет, не так. Ничья. Чувство оторванности от всех, которое иногда возникало и в Южном Храме, накатило особенно сильно здесь, вдали от дома, среди людей, острой почти физической болью отозвалось в груди. Я не намного старше парней и девчонок, что отправятся сегодня ночью в лес, но никому из них не придет в голову позвать с собой чуждую южанку – «Госпоже Целительнице» ведь не до детских шалостей. Госпожа. Я начинала ненавидеть это слово.
Хаос! Что-то я совсем расклеилась – неужели, Темная седмица так на меня подействовала? Сижу и бурчу, как старая, облезлая от времени ящерица. Встряхнись, Ланка, тебе всего двадцать, по меркам драконов ты практически ребенок. Бери пример с менестреля – девушку, похоже, совершенно не волнует, что она одна. Поет и поет себе про неугомонного пана (интересно и куда в него столько пива входит?!).
Кстати о пиве, меде и о том, что к ним прилагается. В животе недовольно заурчало – я вспомнила, что с утра ничего не ела (пару пирожков у Марии не в счет, я была слишком взволнована известием о меченом, и их бы и не хватило восстановить потраченный на лечение Диньки резерв).
От празднично накрытых столов доносился притягательный аромат домашней выпечки, мяса, иной снеди. Но вставать и куда-то идти было не охота. К тому же Алис пригрелась и задремала у меня на коленях, а будить капризную кошку – снова нарываться на ссору. Хотя все-таки придется: спина и рука уже ныли от неудобной позы, в которой я умудрилась уснуть.
Сначала аккуратно разогнула правую ногу, потом левую. Ой-ей! Тысячи иголочек впились в лодыжки – пора избавляться от привычки забираться на кресло с ногами. Дождавшись, пока пройдет онемение, я, немного шатаясь, перебралась к столу. Селяне подвинулись, уступая мне место, пару минут косились в мою сторону, но потом успокоились, и стихшие, было, разговоры возобновились с прежней силой.
Как много всего вкусненького! Аж глаза разбежались. Чего бы попробовать? Начну пожалуй с того миленького горячего супчика – куриный бульон отлично восстанавливает потраченные на плетение потоков силы.
- Госпожа Целительница?
Кажется, меня звали. Я подняла взгляд от тарелки, посмотрела на человека, усевшегося напротив. Дородный, немного заплывший жирком мужчина лет сорока – сорока пяти, в добротно сшитом костюме - «из самой столицы привезли». С обветренным, почерневшим лицом – в молодости тоже работы в шахтах не чурался. С задумчивым, немного плутоватым взглядом. Меня удостоил вниманием почтенный староста нашей деревни.