Между нами третий - Асадов Эльчин. Страница 1

Эльчин Асадов

Между нами Tретий

– Как ты думаешь, каким словом тебя помянут после смерти?

– Не знаю. Все по – разному. Кто насколько знал.

(от автора)

Далёкие годы детства с разорванными в клочья воспоминаниями сегодня, когда я стал взрослее, всколыхнули и возбудили во мне желание собрать в единую картину недостающие элементы, точно незамысловатый пазл. Мне стоило только изложить или, точнее, разложить мою историю, словно игральные карты, на две параллельные колоды: на чёрную пиковую масть и на червовую красную.

Жизнь пролетела словно в убыстренном темпе метронома, оставив первородный страх и некую непроизвольную травму в моём сознании, замедлив ритм и глубоко опрокинув меня самого в область бессознательного. Где я и скрывался. Того самого меня, которого я не знал. Мы запоминаем только то, что хотим запомнить – горечь переживаний, массу хлопот, череду предательств. Остальная часть жизни, пусть она трижды будет благополучнее и успешнее той малой доли пройденной, показалась бы нам дешёвой ностальгией и поделкой. С этой ностальгией нас могут связывать самые счастливые, безвозвратные моменты, но это всего лишь пагубное, ничтожное, заурядная трата времени. Так уж устроен человек.

Мой отец Мёвлуд (я был у него единственным ребёнком) служил с тех пор, как я себя помню, в военном ведомстве на гражданской позиции. Служебные привилегии он завоевал не на полях сражений или за особые доблести перед отечеством, а как кабинетный беловоротничковый исполнитель.

Каждый божий день он исправно выходил на службу с сознанием собственной необходимости и значимости преданному делу. Я ни разу не видел его захворавшим, лежащим на кровати и взявшим больничный бюллетень, а уж тем более отпросившимся с работы.

Своим коньком он считал бюрократические тонкости управления, в которых абсолютно не разбирался никто, кроме него самого. Остальной мир военного ведомства был обязан ему, будто божеству, выносящему соответствующие директивы для общего блага. От важности его работы зависел весь исход делопроизводства. Это объяснялось каким – то его чувством предвидения, неким даром оракула, возвещавшим о его характере, но возможно, и непроизносимым им вслух на службе: «Если буду ладить сам с собой, значит и всем вам будет чертовски хорошо».

При всём фанатизме исполняемого дела он не особо высовывался на поприще карьеры, личных амбиций не имел, не мечтал о портфеле министра. Он так до конца и остался паркетным чиновником, преданным работе и верным принципам. За это его и стоило уважать. И только.

Мёвлуд, как я помню его, всегда находился в некой прострации, витающим в облаках, в мире, куда другим вход был запрещён. Какими – то необузданными пристрастиями, чтобы восполнить жизнь прилагающимися к ней радостями, он не страдал. Этой нелепой, нечеловеческой алчности, именуемой в простонародье «любовью к жизни», погоней за неестественными потребностями он был напрочь и начисто лишён.

Поразительно сочетались в нём деловой флегматизм, черта, присущая нередко официальным лицам, и инфантильность, отрешённость, равнодушие, полное ограждение себя от происходящего в реальном мире. Но что крайне удивляло меня, так это то, как он безразлично относился к своему здоровью, умудряясь при этом не заболевать. Мёвлуд явно не страдал ипохондрией. Ему всё было не то и всё нипочём. Воинственность Кутузова несовместимо сочеталась в нём с шаловливостью Питера Пена, которые, вероятно, помогли ему в продвижении по служебной лестнице и завоевании всеобщего уважения.

Выпивать он забросил, когда я ещё был младенцем, потому что вваливался домой до чёртиков пьяный ползком на четвереньках, «вобрав в себя хвост». Как сказала моя мать Фатима, после моего рождения, испытав на себе чувство отцовства, Мёвлуд полюбил всех детей. В нём проснулась любовь к детям. С карточными играми он покончил почти одновременно с пристрастием помочить горло алкоголем. А увлечение женским полом ещё сильно сидело в нём, до той поры, пока я вплотную не столкнулся с его душевными муками, и до начала его новой страсти молиться Богу. Религия заменила ему отчасти всё! Сигареты оставались его неразлучным спутником и верным атрибутом. Если назвать Мёвлуда заядлым курильщиком, то это значит не сказать о нём ничего. Через каждые две минуты он, затушив сигарету, выкуривал новую, пыхтя как паровоз, опаздывающий по расписанию на очередную станцию.

Мной он не занимался. Не интересовался моими занятиями, не справлялся о моих делах, ни поощрял мои увлечения.

Мы жили бок о бок, но в отрыве друг от друга, не нарушая при этом каждый личного пространства другого. У Мёвлуда была своя личная неприкосновенность. Ещё тогда я понял, что означает холодная война между поколениями. Убедить меня в обратном означало бы наврать самому себе или доказывать миру, что земля квадратная.

1.

После школы, очень утомившийся, я пришёл домой и, как ни странно, застал Мёвлуда дома. По тому, как он прихорашивался, я понял, что он куда – то идёт. Спросить отца, куда он направляется, не имело смысла. Он не научился точно выражать свои мысли и не привык давать объяснения. Он и раньше собирался со своими друзьями в сомнительных забегаловках играть в нарды или в домино.

– Сынок, оденься понаряднее, ты пойдёшь со мной, – причёсываясь на ходу, сказал Мёвлуд, придерживая ровными, но мелкими зубами сигарету в уголке рта.

– Хорошо, – буркнул я, ничего не понимая…

Моё увлечение в школьные годы религиозными книгами натолкнуло меня на библейский образ Авессалома, когда – то восставшего против своего отца царя Давида, который был разбит, во время бегства запутавшись длинными волосами в ветвях дерева, что и привело его к погибели. Я сделал запись в дневнике название, которое упало мне как бы с неба. Запись, характеризирующая Мёвлуда, которую я вёл в течение определённого периода моей жизни.

«Он был с головы до ног неудачником, довольствующимся некой примитивной ролью, разглашавшим свои «драгоценные» мысли налево и направо о фривольностях судьбы. Крайняя вера в фатальность делала его паралитиком и безысходной личностью, не видевшей выхода из придуманного им тупика. Недопустимое узколобие, упрямство и скверный характер отразились достаточной обидой на жизнь и самовлюбленным согласием с самим собой. Он преждевременно свёл себя в могилу, скрестив руки на груди в чистилище для «живых душ». Его качествами, к которым он относился как маниакальный параноик, считались: беспринципность, безвольность, безынициативность».

Мёвлуд с матерью моей Фатимой жил в двух разных измерениях. Они подолгу могли не общаться и сходились только в бытовых вопросах. Любил ли он её? Теперь, спустя годы, я затрудняюсь однозначно ответить на этот вопрос. Он больше всего на свете любил без сомнения себя и будто павлин, распустивший переливающийся на солнечном свете красивый хвост, любовался собой.

Как – то раз вернувшись домой, я с порога заметил кровавый подтёк на глазу у матери, да так, что он был у неё сузившийся. Догадавшись обо всём, я ещё сильнее возненавидел Мёвлуда. Фатима, убирая костюм отца, случайно обнаружила в его кармане золотую цепочку в футляре. Она поняла, что подарок предназначался не ей. Вечером брат матери, мой дядя Саттар, заглянув к нам, испуганно спросил, что это с ней, она виновато ответила: «Отступилась в ванной и стукнулась об край унитаза».

Мёвлуд проживал в доме своей жены, моей матери, доставшемся ей в приданое от родителей. Своей квартиры он не имел. Он был голодранцем и единственное, что его выставляло в выгодном свете, это его работа. Я же позицию матери не понимал, она его любила и не могла прогнать: «Хусейн, сынок, я бы не хотела, чтобы ты вырос без отца. Как – никак его уход повлиял бы на тебя. И к тому же без семьи он превратился бы в бездомное дикое существо».