Между нами третий - Асадов Эльчин. Страница 4

В стране, где есть сомнения и противоречия, там нет места гармонии и единению. Но имущим социальным слоям при любой власти и правящей партии будет житься комфортно. Но тем не менее, история показывает, что интриговали против правителей, королей или президентов свои же, хитро попрятавшись в кулуарах.

Если народ бежит за ложными страстями и идеалами – это говорит о его легковерии и ограниченности.

Если народ связывает свои надежды с эгоистичной, лживой и жестокой властью – он будет или вечно пресмыкаться или же будет сослан из страны.

Порой даже «незрячему» гражданину при желании хватило бы бросить мимолётный беглый взгляд, чтобы понять, что же происходит в стране.

На человеческих костях и над слёзным «храмом» построен мой новый, современный город.

Баку – это город миллиардеров и бомжей, олигархов и нищих, буржуев и простолюдинов. Город стал мёртвым царством со свистопляской, рабочим режимом халтуры, безработицы, со множественными болезнями, проклятием и порчей, которую навлекли на население власти, пылью, стоящую столбом от «вечных переустройств» и строительств, ложными «идолами», лжепророками, лжепопулизмом, лжепатриотизмом, бесперспективным мышлением и непреодолимым отвращением ко всему и каждому.

Тут все ненавидели всех. Тут изгоняли бесов из душ и сознания гражданского населения, злобно демонстрируя при первом удобном случае «золотую монетку». Огромную армаду населения города и страны составляли притеснённые и гонимые. Власти хорошо понимали цену деньгам и золоту, а последняя к тому же имела сверх высокочастотную составляющую по энергетике. И посему, считали они, нам не топтать с ними землю под одним небом. Впрочем, как и нам с ними.

Правительство в своих ухищрениях напоминало иерархическую лестницу, где от жулика к аферисту, от мошенника к авантюристу каждый новый уровень отличался всё большей изощрённостью. В конечном итоге они перещеголяли в махинациях самих себя.

Находились и такие, которые как ослы с торчащими ушами слушали лжепропаганду, вещающую высокое социальное обеспечение народа с высшим экономическим развитием. Но эти слухи и чепуха заполняли только пустые, мертвые сердца граждан Мёртвого Царства.

Но оставались ещё в городе бессеребренники, которым было плевать на партию, власть и правительство, они сохраняли свое лицо, честь, достоинство. Они были кастой избранных, но в то же время изгоями и маргиналами.

Я поразился, как турецкий писатель – современник рассказывает про Стамбул, про Босфор, про его проспекты, улицы, базары, а мне нечего добавить о своём родном городе. Я умер в старом Баку и родился в новом. Всё тут незнакомо, отдалённо, неузнаваемо и уже презираемо.

У нас уже был не тот городок, где все узнавали друг друга по лицам. Он стал огромным городом – конгломератом с более чем десятью миллионным населением в стране, где все превратились в чужих, и никто никого прежде, как это было раньше, в глаза не видел и ни о ком ранее не слыхал. Каждый из десяти миллионов людей, погрязших в своих не столь главных делах, сколько занятых собой, раздробленных на малюсенькие миллионные лжеавтономные и лженезависимые ячейки так глупо, высокомерно и фальшиво смотрящихся в общем масштабном обзоре. Город был уже безликим…

– Мужчина, остановите, моему мальчику нужно сходить по нужде, – сказал отец водителю.

– Папа, мне не нужно в туалет, – возразил я.

– До следующей остановки ещё десять минут, – сообщил шофёр.

– Моему сыну что, прикажете в штаны мочиться? – запротестовал Мёвлуд.

Автобус съехал на обочину и мягко притормозил. Мы сошли прямо у края обочины. Свежий воздух погладил меня по лицу. Стояла вечерняя прохлада. Ветер ласково перебирал мои волосы, его свист и шум завораживающе пронизывал нас, принимая в крепкие дружеские объятия.

Мы зашагали к рядом стоящей ели. Мёвлуд вынул из пачки сигарету и зажёг её конец спичкой. Он пустил серый дым через свой греческий с заострённым концом нос. Оказывается, весь сыр бор и эта канитель держалось на потребности выкурить сигарету. Поводом был лишь я. Отец расстегнул мне ремень и движением приподнятой вверх ладони указал, что я могу сделать своё дело.

– Ты готов выйти за рамки законной процедуры?! – и немного погодя добавил: – Смотри – ка, а ведь не хотел отливать! Ты безостановочно мочишься, словно лошадь!

Я не знал, как мочится лошадь. Из меня так и продолжалась выливаться бледно – желтая жидкость. Сравнение отец, кажется, сделал точное и это развеселило меня тоже. Он выбросил окурок и вытащил другую из пачки.

– Погоди немного, – прошептал Мёвлуд, – отравлюсь по полной программе. Нам ещё ехать и ехать. Он на остановках не будет задерживаться. Очень правильный у нас водитель хренов, – хмыкнул он.

«Как бы он ни напускал на себя важный вид, во всех его манерах и серьёзной внешности не скрывались присущие ему основные черты: придурковатость и простоватость. Но тем не менее погоду, поведение и характер ребёнка или футбольный матч легче можно было предугадать и предсказать, чем Мёвлуда».

3.

– Кто спрашивал больницу? – повернувшись к пассажирам, спросил водитель.

– Я, – поторопился отец к выходу, приволакивая меня за собой.

Мы вышли из автобуса (после длительной езды у меня затекли ноги) и направились к мрачному на вид зданию. Высокие каменные стены обхватывали отделкой здание, длина которых была не менее четырёх метров. Сейчас улица, на которой находится эта больница, известна под именем Ахунда шейх Хусейна 69/71.

В тот советский период моего детства я и не знал, как она именовалась, так как впервые находился тут. Приблизившись ко входу, где сидел сторож, я увидел на вывеске над дверью табличку, которую прочитал: «Центральная городская психиатрическая больница № 1». Сторож седоволосый дядька с чуть помятым лицом и опухшими глазами уставился сперва на Мёвлуда, затем на меня.

– Вам куда? Посещение больных только до семи. Сейчас пол восьмого.

– Мне к жене… – начал было отец.

– Нельзя, – грубо ответил страж порядка.

– Мальчику бы мать увидеть, – не сдавался Мёвлуд.

Отец извлёк из кармана несколько купюр и всунул в руку сторожу. Взятка, как всегда и везде, открывала все двери и создавала плацдарм для воли свободного имущего человека. Взятка всегда имела чудодейственную и колдовскую силу, при виде которой у многих отнимался язык и закрывались глаза!

«Я не понимал, как Мёвлуду всё сходило с рук. Он и в огне не горел и в воде не тонул, как насекомое, которое изворачивается при любой опасности. А точнее сказать, он выжил бы даже при ядерной катастрофе, если человечество была бы обречено. Он как крыса, нашёл бы, куда себя деть и в какую дыру пристроить».

– Только ненадолго, правила есть правила, – тихо отозвался сторож. – Вы знаете, куда вам нужно идти?

– Не впервые ведь, – буркнул отец и приоткрыл рукой железную дверь, а затем и вторую, и мы оказались во дворике больницы.

Прибранность и аккуратный вид, с каким заведующей отделения психиатрии благоустроил дворик, была весьма похвальна. Небольшой бассейн в центре с неприхотливым фонтанчиком красовались, окружённые по периметру акациями и розами. В два ряда перпендикулярно возвышались каштаны, покачиваясь трепетно на ветру. Рядом сооружалась, покрашенная в белую краску, узорчатая под национальный символ бута, беседка. Чуть подальше находилась спортивная площадка. Пока мы подходили к первому корпусу, я заметил, как Мёвлуд изменился в лице. Он по – видимому (чему я не мог дать объяснение) волновался, вытирая со лба капли пота. Мы стояли уже у двери, и отец робко по – детски постучался. Ответа не последовало. Он приоткрыл дверь, и мы оказались, после того, как поднялись по многочисленным лестницам, в полутёмной палате. Свет от уличного фонаря откидывал на стенку палаты эфемерные незатейливые тени.