Былинка-жизнь - Ипатова Наталия Борисовна. Страница 11

Имоджин даже не сразу сообразила, что черная нора в земле, откуда тянуло холодной сыростью, и есть та самая вожделенная пещера сокровищ. Скорее она походила на берлогу дикого зверя. Тяжелое взлобье защищало вход от взгляда сверху, валуны, в беспорядке разбросанные по склону, позволяли прятаться стражам «гнезда», прикрывая собой рассредоточенных стрелков. Так сказали бы ей ребята, все еще рыскавшие по кустам внизу, на расстоянии окрика. Впрочем, при ее-то опыте общения с мальчишками, заметила и сама.

Место выглядело абсолютно нежилым. Ее мечты о длинных сундуках, накрытых парчой, с горками сверкающих камешков, просыпавшихся из-под крышек, закрытых неплотно — из-за переполнения и по небрежности! — померкли разом. А вместе с ними померк и романтически-зловещий образ разбойников как храбрецов, почти гигантов, осмелившихся противостоять самому Клаусу в лице махины Уложений, которую именно король своим словом приводил в движение и заставлял катиться в нужном ему направлении.

Пробормотав про себя волшебное: «Мне страшно!», Имоджин сделала опасливый шаг вперед и вниз. Потом еще.

Золотой полуденный свет, проникая в дыру, становился неожиданно призрачным, едва ли даже не голубым. Ногой Имоджин угодила в золу — очаг те, кто тут жил, устроили прямо у входа. Чтобы не задохнуться собственным дымом, брезгливо сообразила она. Смрадный запах подсказал, куда они бросали обглоданные кости.

Обострившееся в полумраке зрение обнаружило битые черепки с остатками варева, скрытыми мохнатой плесенью. Ручей, через который они перебрались на пути сюда, протекал далеко внизу, и похоже, мытьем посуды здесь себя утруждали редко.

Прокисшие груды тряпок поверх упругих можжевеловых веток служили, вероятнее всего, постелями. Брови Имоджин сдвинулись, а носик сморщился буквально безо всякой ее на то воли. Выросшая в высоком тереме, под присмотром бдительной Агари, девочка, которую готовили в королевы, твердо знала, что постели следует менять в две недели раз, причем летом — жарким и пыльным — чаще, а также к каждому празднику. Стираное же белье сушить на улице, на солнце или морозе, до белизны и хрусткости. Именно отношение хозяйки к спальному белью, усвоила она, определяет ее отношение к семье и налагаемым обязанностям.

Нет. Здесь не растили детей в гордости и непокорстве. Здесь выживали и, если повезет, удовлетворяли низменные потребности. Таков голод. Имоджин почувствовала облегчение, повернувшись к нему спиной.

Теперь ей предстояло разочаровать своих спутников.

Страшно ей уже не было. Осталось обессиливающее ощущение полного пшика, а о дороге домой и вовсе думать не хотелось. Ноги уже налились свинцом, и приходилось признать, что в дальних пеших пробежках принцам она не товарищ.

Пришлось нагнуться, чтобы выбраться из норы. Это даже с ее-то ростом! Нешто на четвереньках они выползали отсюда? Поза, при которой руки касаются земли, в ее понимании не вязалась ни с каким достоинством. Хотя опять же обстоятельства в жизни случаются разные. Просто от некоторых — храни господь!

На этой философской ноте у нее мигом выдуло из головы все и всяческие мысли. В чахлой белесой траве на выходе, истоптанной почти в пыль, блеснула, словно цепочка росинок на солнце, ниточка-змейка. Имоджин наклонилась, опасаясь, правда, протянуть руку. На солнце набежала тучка, блеск померк, сделав оброненное ожерелье практически невидимым. Имоджин поискала глазами палку или щепку, словно опасаясь дотронуться руками до мечты, которая могла от этого погаснуть. Все равно что умереть.

Не нашла. И какую-то долю секунды всерьез собиралась крикнуть мальчишек. Олойхора! Чтобы увидеть его глаза, блестящие от счастья, от удовлетворения, от того, что все на самом деле — не зря, что сокровища были взаправду — вот же оно, доказательство! Чтобы он сам поднял это с земли и посмотрел на хрусталинки против солнца.

Потом сообразила: ведь ничто не мешает ей самой, своими руками перебрать каждую бусинку в низке, самой насладиться их игрой на свету. Потому что на самом деле, если ей не хватит смелости протянуть руку и поднять игрушку с земли, то она и подавно не пикнет, когда Олойхор «в растерянности» опустит блестящую игрушку в свой карман. Как общую добычу.

Пусть смотрит. Но из ее рук!

К слову, если бы Ойхо вздумалось присвоить находку Кима, Имоджин скорее всего слова бы не сказала, да и сам рыжий бровью бы не повел.

Пальцы Имоджин сомкнулись на добыче, вполне удовлетворив ее чувство собственности. Но не жажду торжества. И вообще, она придумала кое-что получше, чем отыскивать мальчишек по кустам или тщетно кликать, умоляя подойти поскорее. Стиснув зубы и отбросив косы за спину, Имоджин полезла наверх по каменистой груде, в тени которой притаилась нора.

Будь на ней штаны, вероятно, ей было бы проще. К тому же она не догадалась застегнуть колье у себя на шее — ей просто не пришло в голову, что безделку можно нацепить на себя, ведь она была еще недостаточно взрослой, и ей не хватало ни практичности, ни кокетства. Имоджин просто зажала ее в кулаке. Карманов у нее не было. И уже через минуту пути наверх она ободрала костяшки пальцев, рассадила коленку, а в кончиках пальцев под ногтями, которыми она цеплялась за почти незаметные трещины, поселилась пронзительная боль. И то ухватиться можно было только за стыки камней, затянутые желто-бурым лишайником возрастом в несколько сотен лет.

Но оно того стоило! Когда Имоджин выпрямилась на верхушке каменной пирамиды, подсвеченная солнцем со спины, и взмахнула над головой зажатым в замурзанном кулачке трофеем…

Вот именно тогда то ли нога ее угодила в незамеченную щель, то ли пополз под нею неустойчивый булыжник, сам по себе небольшой — но ее торжествующий возглас оборвался, сменившись писком испуга и боли. Потеряв равновесие, но все еще пытаясь его вернуть, Имоджин брякнулась сверху на подвернутую под себя лодыжку и явственно услышала сухой щелчок. Будто ветка треснула, не громче. Нитка переливчатых стекляшек выскользнула из пальцев, протекла по боку каменной пирамиды и канула в траву. Теперь уже, видимо, навечно.

Зато ее вскрик оказал немедленное действие. Едва ли братья оказались бы подле нее настолько быстро, если бы она всего лишь призывала их «посмотреть, что она нашла». Затравленными глазами Имоджин смотрела на мальчишек снизу вверх. Выражение на их похожих лицах никто не назвал бы восторженным. Мысль о том, что этой весной оба стремительно махнули вверх, проскочила, почувствовав себя неуместной. Ступня, с предосторожностями извлеченная из чуни, мелко, неостановимо тряслась и на ощупь казалась горячей.

— Ну и что теперь делать?

Кажется, это Ким спросил, потому что на Ойхо Имоджин огрызнуться бы не осмелилась.

— Ты у меня спрашиваешь?

Она как раз на Ойхо смотрела. Судя по сумрачному лицу, спина у него зачесалась заранее. Совершенно очевидно, что при раскрытии секрета финал у их приключения был один — порка на конюшне. Чувствуя себя единственной тому причиной, Имоджин сквозь землю готова была провалиться.

— Подняться можешь?

Опираясь на протянутые с двух сторон руки, Имоджин кое-как встала. Наступила на ногу, ойкнула и переносить на нее вес отказалась.

— Может, — неуверенно предположила она, — это только вывих? Или растяжение?

Было что-то неотвратимо ужасное в слове «сломала».

Мальчишки переглянулись.

— Да, — сказал Ойхо. — Этого уже не скроешь. Примем последствия достойно и по мере возможности попытаемся их смягчить.

— Для начала неплохо бы ее отсюда снять.

Два кожаных пояса и четыре руки мигом справились с этой задачей.

— Мы могли бы сделать носилки, — продолжил рыжий близнец, критически оглядывая чахлый кустарник.

Нетерпеливый жест остановил его,

— Ты что, — спросил Ойхо, — в самом деле этого хочешь? Есть идея получше. Один останется с нею здесь — обеспечить безопасность и чтоб не спятила со страху. Второй дует во все лопатки за помощью. Я, — он сделал паузу, — бегаю лучше тебя.

Ким, надо отдать ему должное, не стал оспаривать это утверждение. Не до того было.