Водный барон. Том 2 (СИ) - Лобачев Александр. Страница 9

Я уставился на пергамент.

— Иск? Какой иск?

Мытник говорил монотонно, как зачитывал заученный текст:

— Иск о разбойном нападении и порче имущества. Обвинение: вы напали на обоз Касьяна Авинова, столкнули три телеги в воду, уничтожили товар, заблокировали дорогу брёвнами, нанесли ущерб на общую сумму пятьдесят рублей серебром.

Он указал на пергамент.

— Требование: возместить ущерб в полном объёме. Срок — две недели. При неуплате — взыскание имущества, арест за долги.

Я медленно взял пергамент, развернул его.

Текст был написан чётко, официально, с печатями Волостного двора. Я узнал почерк Тимофея Писаря.

«Мирон Заречный обвиняется в разбойном нападении на законный обоз купца Касьяна Авинова. В результате нападения уничтожено три телеги, испорчен товар, заблокирован проезд. Ущерб оценён в пятьдесят серебром. Требуется возмещение в полном объёме».

Я опустил пергамент, посмотрел на мытника.

— Это абсурд. Я не нападал на обоз. Я задерживал преступников, которые вывозили краденое.

Мытник пожал плечами.

— Суд решит, кто прав. Но иск официальный. Подан лично Касьяном Авиновым. Принят волостным двором.

Он повернулся к выходу.

— Две недели на уплату. Если не уплатите, придут стражники.

Он вышел, дверь захлопнулась.

Я сидел, держа в руках пергамент, глядя на печати, на подпись Тимофея.

Встречный иск. Контратака.

Они обвиняют меня в том, что я саботировал их обоз. В разбойном нападении.

Пятьдесят серебром.

Егорка встал, подошёл, прочитал через моё плечо.

— Мирон… это… это же ложь! Ты не нападал на них! Ты задерживал преступников!

Я усмехнулся горько.

— Преступников? Егорка, Касьян больше не преступник. Он жертва своего приказчика. Официально. А я — тот, кто напал на невинного купца и испортил его товар.

Я положил пергамент на стол.

— Они перевернули всё. Сделали меня виновным, а себя — жертвой.

Егорка побледнел.

— Но это… это несправедливо!

Я посмотрел на него.

— Справедливость тут ни при чём. Это закон. Вернее, то, что они называют законом.

Я встал, прошёлся по комнате.

Пятьдесят серебром. У меня осталось пятнадцать — мой вклад как соинвестора. Где взять ещё тридцать пять?

Взять негде. Производство остановлено. Торговля разрушена. Партнёры разбежались.

Если я не уплачу, они арестуют меня. За долги. Я стану их должником, их рабом.

Память Глеба подсказывала — долговая яма, кабала, способ контролировать человека через финансовые обязательства.

Это не просто месть. Это стратегия уничтожения.

Сначала они откупились от обвинений. Потом обвинили меня. Теперь они требуют деньги, которых у меня нет.

Когда я не заплачу, они арестуют меня. И тогда я буду полностью в их власти.

Я остановился у окна, глядя на Слободу.

Савва не просто простил сына. Он дал ему юридический рычаг для моего уничтожения.

Они показали, что закон — это их личная игрушка. Они пишут правила. Они меняют правила. Они используют закон как оружие.

Я сжал кулаки.

Чтобы победить, нужно сломать сам игровой стол.

Не играть по их правилам. Разрушить правила.

Но как?

Егорка подошёл ко мне.

— Мирон, что будем делать?

Я посмотрел на пергамент, лежащий на столе.

Пятьдесят серебром. Две недели. Арест за долги.

У меня нет денег. Нет производства. Нет союзников.

Касьян выиграл. Полностью.

Я повернулся к Егорке.

— Не знаю, — ответил я честно. — Но я не сдамся. Не сейчас.

Егорка кивнул, хотя в его глазах было отчаяние.

Я сел обратно за стол, взял пергамент, перечитал ещё раз.

«Разбойное нападение». «Порча имущества». «Пятьдесят серебром».

Каждое слово — удар. Каждая фраза — ловушка.

Они сделали меня преступником. Официально. Через бумагу.

Я вспомнил слова Касьяна: «Закон — это бумага. А бумагу покупают деньгами».

Если закон — это бумага, значит, бумагу можно уничтожить.

Или написать свою.

Идея начала формироваться, туманная, опасная.

Если система продана, нужно бить не через систему. Нужно другое оружие.

Информация. Компромат. Правда, которую они скрывают.

Если я не могу победить их в суде, я уничтожу их публично. Через слухи. Через свидетелей. Через тех, кого они обманули.

Я посмотрел на Егорку.

— Егорка, ты знаешь кого-то, кого Касьян обманул? Купцов, торговцев, которым он недоплатил, кинул, обсчитал?

Егорка подумал.

— Знаю. Многих. Касьян всех обманывает, это его способ торговать.

Я кивнул.

— Нужен список. Имена, суммы, даты. Всё, что ты помнишь.

Егорка кивнул.

— Хорошо. Но зачем?

Я усмехнулся.

— Потому что если система против меня, я найду тех, кто против системы. Создам свою армию. Из обманутых, обиженных, ограбленных Авиновыми.

Я посмотрел на пергамент.

— Они хотят уничтожить меня через закон. Я уничтожу их через правду.

Егорка медленно улыбнулся.

— Это… это может сработать.

Я кивнул.

— Должно. Потому что другого выхода у меня нет.

Я взял пергамент, свернул его, положил в сторону.

Пятьдесят серебром. Две недели. Арест.

Я официально должник и обвиняемый.

Но я ещё не мёртв.

И я найду способ перевернуть этот стол.

Ночь была тёмной, безлунной. Мы с Егоркой лежали в кустах на холме, откуда виднелся причал Авиновых. Холод пробирал до костей, но я не двигался, не отрывал глаз от происходящего внизу.

Нужно понять, что они делают. Зачем Савва вернулся на причал ночью.

Егорка прошептал:

— Мирон, смотри. Костёр.

Я увидел.

Огромный костёр горел посреди двора причала, пламя взметалось высоко, освещая фигуры людей. Дым валил густой, чёрный.

Что они жгут?

Я вгляделся пристальнее.

Две фигуры стояли у костра — одна массивная, в дорогом кафтане, с меховой шапкой. Савва Авинов. Я узнал его по осанке, по тому, как он держался — уверенно, властно.

Вторая фигура поменьше, худая, в тёмном плаще. Тимофей-писарь.

Они держали в руках связки папок, документов, свитков.

Бумаги. Они жгут бумаги.

Савва кивнул Тимофею. Тимофей подошёл ближе к костру, бросил в огонь целую охапку папок. Пламя вспыхнуло ярче, пожирая бумагу.

Я смотрел, чувствуя, как внутри поднимается холодная ярость.

Записи. Они сжигают записи. Доказательства. Всё, что могло их скомпрометировать.

Егорка прошептал:

— Они уничтожают улики…

Я кивнул молча.

Да. Именно это они делают.

Савва и Тимофей работали методично, спокойно. Достали ещё несколько ящиков из амбара, выносили папки, бросали в огонь. Пламя росло, дым становился гуще.

Я различал надписи на некоторых папках — «Учёт промысла», «Торговые книги», «Квиты».

Чёрная бухгалтерия. Настоящие записи их сделок. Недоплаты, обманы, взятки — всё, что они скрывали от официальных проверок.

Память Глеба подсказывала — уничтожение компрометирующих документов, классический способ замести следы.

Они не просто откупились от обвинений. Они уничтожают все физические доказательства своих преступлений.

Я наблюдал, как Тимофей бросал в огонь один свиток за другим. Бумага сворачивалась, чернела, превращалась в пепел.

Старые квиты. Договоры с ушкуйниками. Записи выплат воеводе. Всё уничтожено.

Савва стоял, глядя на огонь, его лицо было спокойным, даже удовлетворённым.

Он не боится закона. Он боится утечки информации. Он боится, что кто-то найдёт эти бумаги и использует против него.

Поэтому он лично пришёл сюда, чтобы всё сжечь.

Егорка прошептал:

— Мирон, что теперь? Они уничтожают все доказательства…

Я смотрел на костёр, на дым, который поднимался в небо.

Все физические улики уничтожены. Кроме одной — княжеской шкурки, которую забрали стрельцы. Но Савва откупился от того обвинения, подставив приказчика.

Теперь нет ничего. Никаких записей. Никаких документов.