Любовь и прочие парадоксы - Силви Катриона. Страница 2

В колледже существовало строгое правило: в комнатах общежития должны жить только друзья, но не пары, поскольку студенческие романы слишком непрочны и вряд ли продержатся девять месяцев учебного года. Против такой логики начальства Джо нисколько не роптал. Они с Робом дружили с первого курса – это уже было в девять раз дольше самых длительных его отношений с девушкой.

Прыгая через две ступеньки, Джо взбежал по лестнице: после лета, практически целиком проведенного на ногах, когда он бегом таскал приморским туристам бесконечные пинты с пивом, он взлетал до самого верхнего этажа, нисколько не запыхавшись. Джо отпер дверь и зажмурился от ярких солнечных лучей, сквозь высокие окна льющихся в комнату. Он любил их с Робом жилье горячо и безоговорочно. Любил общую гостиную, ее продавленный диван и неработающий камин, полка которого была вся уставлена бутылками дешевого вина; любил свою спальню, откуда виднелся крошечный отрезок зубчатой крепостной стены, – при известной доле фантазии даже казалось, что живешь в замке. По узкому карнизу и водосточной трубе можно было попасть на тайную террасу, откуда открывался вид на Кингс-колледж. Правда, Джо так ни разу и не попробовал это сделать: страшно было, что он оступится, разобьется насмерть и память о нем останется лишь в виде коротенькой заметки в местной газете, где посетуют о его пропавших втуне способностях.

Роб изучал физику, но его истинной страстью была игра под названием «Ассасины». Когда Джо вошел, он, раскрасневшийся, предельно сосредоточенный, с разметавшимися по лицу волосами песочного цвета, как раз мастерил из старых экземпляров студенческой газеты требушет.

– Доброе утро, Грини, – не поднимая головы, приветствовал Роб друга.

Джо пробормотал что-то невнятное и сразу прошел в свою спальню. Открыв ящик письменного стола, достал игрушечную шотландскую корову, которую подарила мать-шотландка, чтобы он не забывал о своих корнях, игрушечный лондонский автобус, подарок отца-англичанина, и игрушечного пингвина, подаренного сестрой Кирсти: пингвин, мол, очень напоминает ей брата. Под всем этим была спрятана стопка тетрадок, исписанных стихами. Джо пролистал их, хотя заранее знал, что того самого стихотворения не найдет. Ни одно из этих произведений – ни эпические поэмы, которые он лихорадочно набрасывал еще подростком, ни отрывки, которые он с муками выдавливал из себя слово за словом после приезда в Кембридж, – не удовлетворяло его даже приблизительно. Голова пылала, мозг словно раскалился добела и непрерывно искрил, но на страницу ни одна искорка так и не попала.

Закрыв лицо ладонями, он застонал.

– О чем ты там стонешь, у тебя трагедия, что ли, случилась? – окликнул его из гостиной Роб.

Слегка пошатываясь, Джо вышел из спальни и рухнул ничком на диван.

– Я никогда не стану великим поэтом, – пожаловался он в подушку. – С таким же успехом можно просто сидеть в мусорном баке и ждать смерти.

– Но ведь есть нечто среднее между «великим поэтом» и «смертью в мусорном баке». Например, неплохая работа на государственной службе. Как тебе?

– Ну нет, лучше уж помереть в мусорном баке. Да и вообще, чтобы получить неплохую работу на государственной службе, нужен хороший диплом, а, по словам доктора Льюис, мне его не видать как собственных ушей.

Джо поморщился, предвкушая, что скажет завтра утром его научная руководительница, когда они встретятся на еженедельной консультации по дипломной работе. Вероятность провала была вполне реальной и постоянно росла. По ночам ему иногда снились кошмары: возвращение домой в Шотландию, плохо скрываемое разочарование на лицах родителей, самодовольное злорадство на лицах всех, кто считал Джо идиотом уже за то, что он вообще подал заявление в университет.

– Это предложение, конечно, радикальное, но почему бы, Грини, не прислушаться к ее советам? В этом году у тебя диплом. Может, с поэзией лучше пока повременить и сосредоточиться на том, ради чего ты, собственно, и находишься здесь?

Джо перевернулся на спину и уставился в потолок. Ожидания его семьи, растущая задолженность банку, ссуды, которые он так или иначе должен отдавать, – все говорило о том, что Роб прав: главное – закончить университет, получить работу, и тогда не придется жить, а то, глядишь, и умирать в мусорном баке. Но на самом-то деле от жизни он хотел только одного, и невозможность исполнения мечты в настоящий момент не делала ее менее значимой.

– На себя посмотри. – Джо перевел стрелки. – Может, хватит уже понарошку убивать людей, пора сосредоточиться на том, для чего ты сам здесь торчишь?

– Ты же в курсе, в чем дело, Грини. Я должен нанести окончательное поражение своему заклятому врагу.

– Ну да, конечно. Смертоносному мистеру Дарси.

Вообще-то, Джо заклятого врага Роба ни разу не видел. Знал только, что в конце первого курса у них была стычка, которая закончилась гибелью Роба от выстрела синим конфетти.

– Напомни, какой у тебя псевдоним?

– Энтропия, – ответил Роб и принял драматическую позу. – В конце концов она накроет тебя.

– Для физика, который знает, что это такое, совсем не смешно.

– Хватит менять тему. У тебя-то заклятого врага нет. Какое тогда у тебя оправдание?

Джо вспомнил про статую, стоящую уже сто восемьдесят лет после того, как поэт испустил последний вздох, и ответ пришел в голову легко:

– Хочу, чтобы меня помнили.

Признаться в этом было до смешного претенциозно. Но Роб просто кивнул, как будто и для него в таком заявлении имелся какой-то смысл.

– Ладно. Значит, чтоб не забыли. А я-то думал, что ты уже давно начал. Разве не ты выиграл конкурс лимериков [2], как его, «Тартан», что ли?

– Шотландскую премию молодого поэта, – поправил его Джо. – Это когда было? Мне тогда только пятнадцать лет исполнилось. И что я сделал с тех пор? На первом курсе предложил стихотворение в антологию Мэйса [3], и его отклонили, сказали – «слишком наивно».

Эта фраза до сих пор звучала у него в ушах каждый раз, когда он садился что-нибудь сотворить.

– И смотри, с чем я столкнулся. – Он взял из стопки Роба журнал «Универ» и, пролистав, остановился на случайной странице. – Вот, пожалуйста. Какой-то второкурсник, и уже получил заказ от Би-би-си.

– Выскочка, – презрительно фыркнул Роб. – Не обращай внимания. Плюнь и разотри.

– Не могу позволить себе. Из моей школы я первый, кто поступил в Кембридж, насколько мне известно. Дома все ждут, что я… ну не знаю… создам Луну или еще что-нибудь этакое…

– Луна уже есть, Грини. Придется придумать что-то другое.

– А моей стихией всегда была поэзия. Это моя настоящая работа. Это как… как…

– Как дыхание, – подсказал Роб, положив ладонь на сердце.

– Нет. Это не то же самое, что дыхание. Дышать неинтересно, дышать легко, дышать всякий умеет. Поэзия – это… раньше это было и весело, и трудно в лучшем смысле слова, и появлялось такое чувство, что я – больше, чем просто я.

Джо покраснел: если бы перед ним был не Роб, а кто-то другой, он ни за что бы не пустился в такие откровенности.

– Я подал заявление сюда, думая, что здесь превращусь в настоящего поэта, которым и должен стать. Но все вышло наоборот. Я вспоминаю о великих поэтах, которые учились тут раньше, и вижу, что мне до них бесконечно далеко.

– Грини, – сказал Роб, предварительно откашлявшись. – Ты помнишь, что случилось, когда я на первом курсе вступил в Гильдию ассасинов?

– Кто-то расстрелял тебя в упор из банана.

– Верно, – подтвердил Роб и сложил пальцы домиком. – И как же я на это ответил?

Джо скривился:

– Может, я плохой друг, но не помню.

– Я читал отчеты о каждой игре, начиная с великопостной девяносто третьего года, перерыл благословенные архивы, в которых и меня, надеюсь, когда-нибудь упомянут как мастера-ассасина. Я усвоил самый важный принцип игры: стань невидимкой. Но самое главное, я продолжал играть. Результат? Хотя мне еще ни разу не удалось победить, в каждой игре, в которой я с тех пор участвовал, я оставался жив как минимум до пятой недели.