Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 10

Все было будто залито призрачным, серебристо-серым светом. Я видел так же четко, как и днем, только в оттенках серого. Это было то самое ночное зрение, что помогло мне вчера. Сила Звездного.

Но почему оно не исчезло вместе с силой в мышцах? Видимо, его магия работала выборочно, что-то ушло сразу, а что-то встроилось в меня глубже. Странно, но сейчас было не до размышлений.

Я быстро шел по знакомой, едва заметной тропе, сверяясь по памяти с положением мха на стволах и изгибом ручья. Вскоре увидел нужную яму под разлапистыми корнями ясеня.

Завал из туши Зверя казался нетронутым. Я остановился в десяти шагах, прислушался. Тишина.

Подобрал с земли несколько мелких, но тяжелых камней и один за другим швырнул их в темный проход между ветками. Камни с глухим, мягким стуком ударялись о тело волка, загородившее вход, и скатывались дальше.

Ни движения, ни рыка, ни даже шелеста. Лишь тишина, густая и тяжелая.

Только тогда я подошел ближе. Пришлось снова отодвигать тушу в сторону, что получилось с огромным трудом, но я все-таки смог протиснуться в узкий лаз, упираясь ладонями в одеревеневшую на холоде шерсть. И наконец оказался в знакомой прохладной темноте Берлоги.

Звездный лежал на шкурах. Увидев меня, он тут же скривил губы в гримасе раздражения.

— Наконец-то, деревенщина! Я уже думал, ты сдох где-нибудь в канаве или тебя твои же сородичи придушили. Притащил что-нибудь съедобное или только время мое зря тратил?

Я молча протянул ему тряпичный сверток и горшочек. Он выхватил их, с презрением оглядывая простую глиняную посуду и холщовую тряпку.

— И это все? Холодная бурда и обугленный кусок глины? И ложки, я смотрю, твоего примитивного ума не хватило сообразить добыть? Или вы здесь из корыта все вместе лакаете?

Он сорвал крышку и начал жадно хлебать остывший суп прямо через край, громко причмокивая и морщась после каждого глотка. Потом отломил большой кусок хлеба, обмакнул в остатки похлебки на дне и выскреб банку дочиста, проводя мякишем по стенкам.

Пока он ел, я достал из кармана огниво и заготовленную лучинку, высек искру. Небольшой дрожащий огонек осветил пещеру, отбрасывая прыгающие тени на стены и на его худое, осунувшееся лицо.

— Ладно, — он швырнул пустой горшочек в меня, и я едва успел его поймать, — теперь можно и поспать. Убирайся. Придешь завтра, и чтобы еды было втрое больше. И посытнее. Не эту отраву.

Он закрыл глаза, демонстративно повернувшись к стене.

Во мне что-то сорвалось — какая-то внутренняя пружина, сжатая за весь день ожидания. Я подполз немного вперед и пнул его в голень. Не со всей силы, но достаточно резко и точно.

— Учи. Сейчас. Ты обещал. Я свою часть сделки выполнил.

— Как ты смеешь, ничтожество? — тут же взревел он. — Я тебя сожгу дотла! Я твой жалкий мирок в пыль превращу! Вон отсюда, пока цел!

Я отшатнулся от чужой внезапной ярости, сердце заколотилось где-то в горле, сжимая его. Но отступать было некуда. Это мой последний шанс.

— Ладно, — сказал я, заставляя голос звучать ровно, без дрожи. — Тогда я уйду. Прямо к старосте. И к сотнику. Расскажу им, что в лесу, в моей Берлоге прячется человек, упавший со звезды. Пусть сами с тобой разбираются. Думаю, им будет очень интересно. А если сожжешь меня, то еду тебе больше никто не принесет.

Звездный замолчал. Тяжелое дыхание стало медленным, слишком ровным и контролируемым. Он смотрел на меня через прищуренные веки — долго, неотрывно.

В нем не было прежней слепой злобы, но не было и страха — лишь холодная, безразличная оценка, взвешивающая все за и против. Показалось, это молчание длилось целую вечность, и только треск тлеющей лучинки нарушал тишину.

Наконец он негромко, почти беззвучно, но так, что каждое слово прозвучало отчетливо, произнес:

— Сядь. Колени под себя. Руки ладонями вверх на бедра. Спину выпрями, но не напрягай. Дыши ровно.

Я едва сдержал ликующий смех, торопливо усаживаясь, как он сказал. Запястья легли на бедра, как мне велели, спина выпрямилась, веки сомкнулись. Наконец-то. Сейчас.

— Слушай, — его голос прозвучал устало и безразлично. — Дыши. Но не просто так. Вдох на четыре удара сердца, задержка на два, выдох на шесть. Одновременно поджимай низ живота, как будто хочешь втянуть его под самые ребра, а спину расслабь. Руки и ноги напрягай не сильно, на грани того, чтобы удерживать положение. И представляй, что с каждым вдохом в тебя вливается не воздух, а серебристый, тяжелый туман. Он скапливается здесь, в яме под грудиной.

Я уже хотел было последовать совету, но затем вдруг понял, что это было похоже на то, что я подсматривал у Митрия на плацу. Это действительно была техника для Сбора Духа, вот только мне для начала нужно было его почувствовать.

— Стой, — открыл глаза и обернулся к нему, земля под коленями показалась вдруг невыносимо неудобной — это не сработает. Я… я еще не чувствую Дух. Вообще. Мне сначала нужно его почувствовать, ощутить, а уже потом учиться собирать. А я не чувствую.

Он замер. Сначала его лицо выражало лишь глухое, привычное раздражение, но затем оно стало медленно искажаться, наливаясь темной краской. Звездный резко дернулся вперед, и ткнул длинным пальцем мне прямо в лоб.

— И ты смеешь что-то требовать⁈ — Его крик, громовый и яростный, эхом отозвался под низким сводом пещеры, заставив вздрогнуть пламя лучинки. — Ты… ты ничего не чувствуешь! Ты пустошь! Дыра! Бесполезный кусок мяса! Я не могу научить тебя ходить, если у тебя нет ног! Это невозможно! Понимаешь?

— Тогда, может, я и правда просто уйду, — сказал я тихо, пристально глядя на его искаженное тенями лицо. — И не пойду к старосте. Но просто перестану приходить. А ты останешься здесь. Один. Без еды. Со своими ранами и с этой… невозможностью.

Он замер. Его тяжелое, свистящее дыхание было единственным звуком, нарушающим тишину Берлоги. Он ругнулся гортанно, потом еще раз — сквозь стиснутые зубы, какими-то странными, режущими слух словами, которых я никогда не слышал.

— Черт. Черт возьми все это! Чтобы я, да от такого мелкого… Ладно, — выдохнул он наконец, и в его сдавленном голосе появилась плохо скрываемая усталость. — Подвинься. Ко мне спиной.

Я переставил онемевшие колени, развернулся так, чтобы оказаться у него под боком. Потом его ладонь, тяжелая и обжигающе горячая даже через ткань рубахи, легла мне плашмя на спину, давя с такой силой, что я невольно подался вперед.

Тогда я почувствовал это снова. Ту самую силу, что наполняла меня вчера, позволяя бежать и драться. Но на этот раз она была совершенно иной. Не грубой, всесокрушающей волной, а тонкой и острой, как игла.

Она вошла в меня где-то между лопаток и медленно, неумолимо поползла вниз по позвоночнику, холодная и безразличная. Она не усиливала меня, а изучала.

Чувствовалось, как она обтекает каждую кость, скользит вдоль напряженных мышц, обвивает кишки. Это было странное, почти унизительное ощущение, будто внутри меня кто-то неспешно ходит с ярким фонарем, вглядываясь в каждую трещинку и изъян.

Я сидел не двигаясь, затаив дыхание, боясь малейшим вздохом спугнуть этот жуткий процесс. Так прошло несколько долгих минут. И так же внезапно, как и появилась, сила исчезла, отхлынула, а я открыл глаза и обернулся.

Звездный откинулся на шкуры, его лицо было землисто-серым, покрытым мелкими каплями пота. Дышал он прерывисто, с хрипом на вдохе. Выглядел так, будто только что в одиночку протащил на себе целую телегу с камнями.

— С тобой все в порядке?

— Нет, не в порядке, идиот, — прошипел он, не открывая глаз. — Я умираю. А ты только что ускорил процесс, заставив меня тратить последние силы на проверку бракованного изделия типа тебя!

Но затем его веки с трудом приподнялись, и он уставился на меня. В запавших глазах не было ни прежней злобы, ни раздражения — лишь острая, живая заинтересованность, смешанная с глубоким, почти профессиональным недоумением.

— Нет, — медленно, с расстановкой проговорил он, качая головой, — мой метод… он тебе не подойдет. Как и ни один из тех, которым тебя могли бы учить… — и замолчал, словно обдумывая неприятную дилемму.