Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич. Страница 7

Там, в глиняных горшочках, хранился запас вкусностей — редкий вид грибов, которые можно было есть сырыми и которые не портились в банке.

Обычно я грыз их по крошечному кусочку, растягивая удовольствие, чтобы хоть как-то скрасить свой скудный рацион. Найти их было невероятно сложно. Но ради Сбора… Ради того, чтобы все это не было напрасно…

Я вытащил обе банки и принес ему. Открыл одну, и слабый грибной запах смешался с запахом сырости.

— Держи. Это все, что у меня есть.

Он взял горсть грибов, скептически разглядывая их сморщенные, оранжево-желтые шляпки, потом бросил в рот. Его лицо скривилось так, будто он проглотил осиное гнездо.

— Фу! Что это за труха? — он выплюнул часть грибов прямо на землю. — Это же высохшая плесень! Древесные опилки! В этом нет ни силы, ни жизни!

— Да что ты понимаешь! — огрызнулся я, глядя, как мои сокровища падают в грязь. — Я их полгода собирал!

— Полгода… — он произнес слово с таким презрением, будто это было ругательство. — Эта древесная труха не даст и искры энергии. Отвратительная биомасса. Без калорий, без сока. Практически пустошь.

Но затем он снова взял горсть и с отвращением на лице, словно выполнял самую унизительную работу, продолжил есть, медленно и методично пережевывая мои запасы. Он заглатывал их с таким видом, будто это было наказание, периодически морщась и сплевывая мелкие кусочки.

Я смотрел, как пустеют горшки, и внутри закипала злость. Когда он проглотил последний гриб и с отвращением вытер руку о свою одежду, я снова уперся в него взглядом.

— Ты поел. Теперь учи.

— Теперь мне нужно отдохнуть, — ответил он, откидываясь на шкуры с видом человека, свершившего великий труд. — Восстановить силы. Придешь через десять… нет, двадцать часов. И принесешь нормальной еды. Мясо. Хлеб. Не эту лесную труху.

По скулам разливалась горячая волна гнева. Он снова откладывал! Снова тянул время! Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, но вовремя остановил себя.

Вид у него и впрямь был ужасный — бледный, исхудавший, с темными кругами под глазами, кожа натянута на скулах. Он упал с неба, был на волосок от смерти. Может, и впрямь не может учить, пока не окрепнет.

Но терпение мое было на исходе.

— Ладно, — сквозь зубы выдавил я. — Принесу. Но это в последний раз. Понял? Больше никаких отсрочек.

Он лишь презрительно фыркнул и закрыл глаза, демонстративно отворачиваясь, показывая, что разговор окончен. Но про себя я решил твердо, что это в последний раз. Если, когда вернусь, он снова найдет причину мне отказать, терпеть уже не стану.

Я выполз из Берлоги, оставив Звездного в прохладной темноте пещеры, протиснувшись мимо туши волка. Трупы Зверей, насколько мне было известно, могли очень долго не гнить, к тому же я убил его без крови. Так что понадеялся, что следующей ночью на запах мяса не сбегутся другие Звери.

Теперь ночное решение использовать тушу как пугало показалось мне немного глупым. С другой стороны, далеко я бы ее все равно не оттащил, так что разницы для Звездного, который прятался в Берлоге, не было никакого.

На улице уже светало. Небо на востоке порозовело, окрашивая верхушки деревьев в нежные, ускользающие тона. Ночь отступила, а с ней и самая жуткая опасность.

Я быстро пересек лесополосу и вышел к реке. Синявка здесь текла спокойно, ее вода была ледяной, даже летом не успевая как следует прогреться.

Пошел вброд в знакомом мелком месте, не замедляя шага и чувствуя, как холодная вода заливается в дыры на штанинах, обжигая кожу. Холод на миг прояснил голову, смывая остатки сна и усталости.

Потом бежал через поле, оставляя за собой темный, прерывистый след. Впереди высился частокол деревни, бревна темнели от влаги. Сторожевые вышки были пусты — ночная стража уже разошлась по домам.

Я свернул к скрытому в зарослях лопуха и крапивы месту у самого края ограды. Там, внизу, между двумя подгнившими бревнами, зияла дыра. Когда-то нашел ее случайно, а потом потихоньку расширил и укрепил, прикрыв сверху старыми ветками и пластом дерна. Тетя Катя так и не узнала о моем тайном ходе.

Опустившись на колени, огляделся по сторонам, отодвинул тяжелую маскировку и прополз под частоколом, вылезая уже на своем участке. Отряхнул с колен влажную землю и старательно примял скомканную дернину на место.

Осторожно пробрался по краю участка, чтобы не попадать в поле обзора из окон, и подошел к дому якобы со стороны калитки. В этот момент дверь с силой распахнулась, ударившись о стену.

На пороге стояла тетя Катя. Но не та, вечно раздраженная и злая, которую я знал. Ее лицо было серым от усталости, глаза красными и припухшими от бессонницы, а в руках она бессознательно мяла и скручивала края фартука в тугой жгут.

Увидев меня, замерла на секунду, будто не веря своим глазам, а потом стремительно бросилась ко мне через двор, схватив за плечи так крепко, что я аж подался назад. Ее пальцы впились в меня с неожиданной, почти болезненной силой.

— Сашка! Ты… ты живой? Целый? — ее голос срывался, звучал хрипло. — Господи, с тобой все в порядке? Ранен? Говори же, чучело! Не молчи!

Глава 4

Отшатнулся от неожиданности, пытаясь вырваться из ее хватки. Прикосновение не было грубым, но в нем сквозила какая-то лихорадочная тревога.

Я видел, как она судорожно осматривает мою порванную, грязную одежду. Ее глаза бегали по моему лицу, по рукам, по ногам.

— Я… я в порядке, тетя, — выдавил, ошеломленный. — Целый.

Она всмотрелась в мое лицо пристальнее, и напряжение в ее плечах немного спало. Пальцы разжались, но меня не отпустили полностью, продолжая держать за плечи.

Та искренняя, испуганная забота, что светилась в ее глазах мгновение назад, стала угасать, сменяясь привычной суровостью, но без обычной злобы. Казалось, она сама не понимала, что с ней происходит.

— Федя с Фаей вчера вернулись… уже после того, как ворота на запор закрыли, — заговорила тетя, переводя взгляд куда-то за мою спину. — Только тогда я и узнала, что они… что они там с тобой вытворили. Я Федю… я ему всыпала по первое число, поверь. Ремнем, как следует. Побежала к старосте — умолять, чтобы кого за тобой послал. А он ни в какую. Говорит, ночь на дворе, Звери — никого не выпущу. Сказал, утром разберемся.

Она сделала паузу, сглотнув ком в горле.

— А потом эта звезда… пролетела, грохот был на весь лес. Сотник поднял тревогу, отряд собирать стал. Я к нему. Умолила, чтоб заодно и тебя забрали, если найдут. Они к тому дереву пришли… а тебя нет. Только веревка порванная валяется. Все подумали… — Она не договорила, снова посмотрев на меня с тем же странным, несвойственным ей беспокойством, в котором смешались вина и облегчение. — Ну? Где ты был? Что с тобой случилось-то? Говори!

По спине пробежал холодок. Врать я не умел, тем более тете Кате, которая всегда чуяла ложь за версту по малейшему дрожанию голоса или отведенному взгляду.

Но сказать правду — о Звездном, о силе, о волке — значило потерять все в один миг. Я посмотрел на землю у своих ног, на размокшую грязь двора и начал говорить без лишних подробностей, стараясь, чтобы голос звучал ровно и устало.

— Ветка, на которой я висел… она сломалась. От той звезды. Я упал. Хотел бежать к мосту, к деревне, но оттуда донесся вой. Не один, много. Целая стая.

Я поднял на нее глаза, пытаясь выглядеть испуганным, и это было нетрудно. Живое воспоминание о том ночном лесе, о каждом шорохе и о том огромном Звере вправду заставляло сердце сжиматься даже сейчас.

— Я побежал вдоль реки. В другую сторону. Как нас на уроках учили. Нашел яму, залез в нее, закидал себя ветками, листьями — чем попало. Сидел там не шевелясь, пока не рассвело и все не затихло. Потом пошел домой.

Замолчал, ожидая града вопросов, насмешки или крика, что я все выдумал. Но тетя Катя лишь тяжело вздохнула, и ее плечи опустились.

Моя история оказалась на удивление правдоподобной, да и желания не верить мне у нее, похоже, не было.