Деревенский лекарь (СИ) - Денира Анна. Страница 14

Освободилась я лишь к ночи ближе, когда ребенка на руки матери передала. Не работала уже голова уставшая, и, зайдя в кабинет докторский, с благодарностью принялась грудку вареную с хлебом есть. Ишка мне и кружку молока оставила, а Хельсарин быстро салат в миску порезал, как узнал, что освободилась. Он подле меня сидел, смотрел одновременно с гордостью и сочувствием. На разговоры не отвлекал, наоборот, то молока подливал, то хлеб подрезал. Как с едой расправилась, до дома проводил, но у калитки остался, крепко к себе прижал да в макушку поцеловал.

Обняв широкую спину, я прикрыла глаза, чувствуя себя защищенно и спокойно. Ритмично билось чужое сердце, мирно вздымалась сильная грудь, и все также вкусно пахла хвоя от успевшей чуть загореть кожи. Долго стояли мы так, пока я голову, наконец, не подняла. А как подняла, как посмотрела в чужие глаза, так тут же на губы мягкий поцелуй пришелся. Мимолетный, осторожный, такой невинный, что не было в нем чего-то похотливого и страстного. И сняло всю усталость рукой тут же, не чувствовала я раньше в теле легкости такой. Исчезли мысли дурные, ярче на мир взглянули глаза сонные, и сильнее захотелось к телу чужому прильнуть.

Не хотела я теперь домой идти. Крепко обняла эльфа, а тот рассмеялся тихо.

– Почему о прошлом не выспрашиваешь? – спросил он, когда мы на лавку подле дома сели, за руки держась. – Или не любопытно вовсе?

– Спрашиваешь еще! Конечно, любопытство гложет, да только хватает еще вежливости, чтоб не копошить без спроса чужое. Уж несколько раз порывалась спросить, но взгляну на тебя, и, кажется, будто гложет тебя что-то…

– Верное ты слово подобрала…

– Расскажешь?

– Все расскажу, как время придет, – кивнул он уверенно, – но висят еще в воздухе нерешенные дела, из-за которых даже планы построить не выходит. Я жду вестей от своих товарищей, чтобы шаг следующий сделать, но приходится пока на месте стоять…

– Значит, от них зависит все? – уже тише произнесла я, чувствуя в столь расплывчатом ответе не уверенность, а предстоящую грусть от разлуки. – Значит, и расстаться с тобой можем?

– Нет, – тут же хмуро, даже грубовато ответил Хельсарин, – уж это я точно могу пообещать тебе, Миреваэль. Что бы со мной ни сталось, где бы я ни оказался, я вернусь к тебе.

Улыбка у меня скованная вышла, неуверенная, но я попыталась её широкой сделать, чтоб мелькнувшее недоверие спрятать. Эльф действительно слова на ветер не бросал, все обещания, покуда в деревне жил, выполнял, но кольнули сердце подозрения, что исчезнет он, да и дело с концом. И все ж так крепко он меня напоследок обнял, с такой теплотой вновь губ коснулся, что ничего мне другого не осталось, кроме как поверить.

Но следующим утром он не встретил меня у калитки, чтобы проводить. И долго стояла я на тропинке, ковыряя носком туфли потемневший после дождя гравий.

15

Не появился он и днем, а вечером, когда удушливый сумрак сменился прохладной ночью, я вдруг поймала себя на том, что попросту стою у дома и смотрю на тропку. Исчез. Наговорил обещаний и пропал, не оставив ни единой весточки. Странная тоска кусала сердце, щипала глаза, сжимала горло, но, стоя на пороге с раскрытой настежь дверью, вглядываясь во мрак и прислушиваясь к звукам, я чувствовала себя дурой. Вообразила себе всякого и повелась на мужика красивого, что слов добрых наговорил. Знала же, что в деревне ему делать нечего, а все равно на поцелуй ответила. Тетеря наивная! Так любви и ласки хотелось? Вот! Получите и распишитесь! Сама виновата, что поводьями встряхнула да сердце в пляс пустила, мало мы друг друга знали, но что для человека недели, для эльфа – один день. Всхлипнув носом, я в дом вернулась и дверь закрыла. Странное чувство, да только обманутой я себя не ощущала. Живо мозг картинку вчерашнюю прокручивал, хорошо я помнила серьезный цепкий взгляд, что словно не обещал, а клялся. Верило сердце, а мозг порицал душу, и разрывалось тело на части.

Смахнула крошки со стола, села на лавку, отрезала от пирога кусочек да утерла нос рукавом. Нечего по лицу сопли размазывать: коль вернется, как и обещал, значит, судьба моя, а коль нет, значит, Боги отвели от решений поспешных. Куда ни посмотри – одни плюсы вырисовываются! Один лишь вопрос: сколько ждать-то эльфа горемычного, чтоб и себе не во вред, и чтоб неверной не показаться? Он же и через семьдесят лет вернуться может, чтоб на могилке моей обещание исполнить. Ладно уж, проблемы по мере поступления решать надобно. Работы меньше у меня не стало, только боль головная присоседилась.

Выпив настойку, я спать легла. Тело измотанное быстро в сон провалилось, и настал день новый. Как на улицу вышла, все равно взгляд к калитке метнулся. Всю неделю прошлую он туда по утру возвращался, но одинокой тенью встречала меня дорожка, уводя к лечебнице. Молчала Руська, и Зайна про эльфа не вспоминала, лишь Ишка гневно причитала каждый раз, как пол под его койкой вытирала:

– Ну, поглядите, каков засранец ушастый. Мы его тут, значится, выхаживали, а он, пидрюган этакий, и слова не сказал. Исчез! И не видел же ж его никто!

– Ты к пареньку не лезь, – отвечал ей Тувелдон со знающим видом, – заставило видать что-то деревню покинуть.

– Небось, ворюга какой. Сбежал, чтоб не нашли.

– Так, ты ж вспомни, как товарищи его быстро отсюда смотали. Видать, серьезное там что-то.

– Было б серьезное, не сидел бы у нас месяц!

Слушая перепалку, что каждый раз обрывалась приходом пациентов, я не встревала, не рассказывала о переживаниях своих внутренних и не делилась отношениями, что нас на краткий миг связали. Коль начнут окружающие жалеть, так еще тяжелее станет…

Но странно, однако ж, что не видела эльфа ни Гортензия вездесущая, ни оборотни, ни дриады. Словно сквозь землю провалился! Как ни старалась я мысли отбросить, все равно не могла не думать. Что, если беда с ним приключилась? Вдруг лежит сейчас где-то с раной глубокой да кровью истекает? Мотнув головой, я на работу отвлеклась: с хутора соседнего к нам пастушонка привезли, змеей укушенного. Но у страха глаза велики: быстро выяснили, что сам мальчишка с ужом игрался, а тот за палец и цапнул. Завершить медицинский прием решил Сальмонел, что наелся грибов в лесу и теперь вновь не отходил от туалета больничного.

– Вообще-то, – заявил он с полной уверенностью в глазах, – все грибы съедобные!

– Да, только некоторые съедобные всего один раз в жизни, – ответила я, перебирая склянки. Повезло, что гриб не ядовитым оказался. – Ты б хоть головой своей думал иногда. У матери своей спрашивай что ль…

– Вопрос не в том, кто мне разрешит, – меж приступами рвоты ответил паренек, – а в том, кто меня, если что, остановит.

– Как мудро.

– Иди отсюдова, – злобно нахохлилась Ишка, когда Сальмонел собрался было пойти за мной в докторскую, – уж поселился здесь! Все, что ни видит, жрет! Лянь, какая рожа зеленая! Беги-беги, – крикнула она вслед, когда пастушок, виляя, вновь побежал к туалету. – А мне потом опять уборные после тебя драить!

– Это еще ничего, – ответил Тувелдон, лежа на софе, – если одной рвотой обойдется. А что ж съел?

– Оплатку.

– Значит, завтра еще и просираться будет.

Услышь разговоры наши человек обычный, с медициной не связанный, непременно обвинил бы в малодушии и черствости, да только для нас беседы эти были будничные, обычные. Видели мы, что с людьми делается, знали по опыту набранному, чем все начнется и чем закончится. Любили селяне неопытные оплаткой травиться – вкусной она делалась, над костром поджариваясь – а как переваривал её желудок, так сразу рвота открывалась, а днем следующим зад страдал, да только на этом все и заканчивалось.

Сегодня я в больнице дежурить осталась. Надо было за Сальмонелом проследить да за огородником, что гвоздем ногу распорол и на койке дремал. Рада я была работе: отвлекала она от дум по эльфу исчезнувшему. И погрузившись с головой в пыльный воздух от растолченных в ступке трав, я читала, месила, смешивала, рассыпала, сдавливала, заливала – делала все, чтобы забить голову делами да на сердце беспокойное не отвлекаться. Это у меня хорошо получилось: так себя загнала, что заснула крепко прям за столом, а по утру меня неожиданно Гортензия разбудила.