Громов. Хозяин теней. 7 (СИ) - Демина Карина. Страница 14

— Да.

— И выплёскивали вы её щедро.

— Ну… как получалось.

— Пробовали формировать что-то?

— Так…

И что говорить? Правду и только правду? А можно ли? И нужно ли? И вообще стоит ли ему верить? Ладно, даже не ему, тут же любопытствующих целая лаборатория собралась. И все смотрят. Главное, понимаю, что им не столько мои потуги интересны, сколько факт, что у меня, такого наглого выскочки, ничего не получается.

Хоть ты тень прояви.

Нет, это не моё желание. Обычная подростковая придурь с надеждой хоть на минуту показать всем, какой ты крутой. И потому давлю её нещадно.

— Пробовали, — Эразм Иннокентьевич сделал свой вывод. — И не стоит стесняться, в конечном итоге рисунок вашего источника и степень развития каналов говорят сами за себя.

Ага, то есть та шаман-машина рассказала обо мне больше, чем я хотел бы выдавать.

— В конечном итоге для любого одаренного нормально изучать собственный дар. Точно так же, как новорожденное дитя изучает своё тело, размахивая конечностями или засовывая пальцы в рот.

Кто-то захихикал.

Так себе сравненьице.

— Одарённый, столкнувшись с естественными всплесками активности источника, поневоле учится контролировать собственную силу. Однако первые годы проблема спонтанных выбросов для многих актуальна.

А вот теперь не смеются.

— И само собой, что в какой-то момент появляется желание сформировать из рыхлой силы что-либо…

Он раскрыл ладонь и дунул. Крохотный вихрь заскакал на руке, наклоняясь то влево, то вправо. А потом, повинуясь воле Эразма Иннокентьевича, вытянулся, уплостился и изогнулся, превращаясь в серп.

— Этот момент крайне важен для обучения, поскольку выбросы силы и привычные методы её контроля напрямую связаны с формированием энергетического рисунка.

То есть, это не я тупой, это просто пробел обучения?

— Кто из вас способен показать воплощение? — Эразм Иннокентьевич обернулся. И Елизар, поднявшись с места, вытянул сложенные лодочкой ладони, над которыми появилась проекция сердца.

Подозреваю, что человеческого, но это не точно.

Серега встал рядом.

Ага. А у него шахматная ладья. И цвет знакомый такой, лиловатый. А я ведь, кстати, не спрашивал, что у него за дар. Хотя ладья и не чёткая, такая, у основания плотнее, а выше — размывается.

Огонёк свечи на кончиках пальцев.

И воздушный змей, что заплясал над головой Потоцкого, вызвав восторженный вопль. Красивый, зараза, получился!

Какой-то то ли шарик, то ли кубик грязного цвета и смущённое бормотание:

— Пока только так…

Искры разноцветные.

— Чудесно, — Эразм Иннокентьевич доволен. — Полагаю, сегодня вы все заслужили высший балл.

Радости стало больше.

— А теперь, Савелий, ваша очередь. Покажите, что ж такого вы воплощали, что теперь не способны оперировать малыми потоками.

Чтоб… и почему в этом вежливом вопросе чуется совсем невежливая подстава? Я переглянулся с Метелькой. Хотя… мы ж уже не прячемся, так? Нам уже прятаться поздно? Поэтому я медленно выпустил из ладони тьму, позволив силе воплотиться в явь. А потом на глазах у одноклассников — буду врать, что не доставило это удовольствия — сотворил саблю.

Махнул влево.

Вправо.

Неспешно так, красуясь, а потом крутанул, поднял над головой и опустил. Клинок с мягким сопротивлением прошёл сквозь дерево, и кусок стола с хрустом обвалился. Чтоб же ж!

— Интересно! — сказал Эразм Иннокентьевич тоном, который свидетельствовал, что ему действительно интересно. — И как долго способны держать?

— Ну… не знаю. Так-то я не замерял, — честно признался я.

— А когда впервые создали? — Эразм Иннокентьевич наклонился, чтобы поднять обрезок столешницы. Потрогал. Понюхал. Вот чуется, он был бы не против и лизнуть, но сдержался.

— Давно уже… ещё в детском доме. Там… тварюка такая. Сумеречник. В кухарку вселилась. И в ней пряталась. Вот… сожрать нас хотела.

— Ага, — добавил Метелька. — Так-то она хорошей тёткой была, ну и вообще… подкармливала ещё. Жалела. А потом из неё одного дня как полезло! И такое страхолюдство, что прям мамочки родныя! Я думал всё, отбегался. А Савка хвать эту штуковину и давай в тварюку тыкать…

— То есть воплощение произошло самопроизвольно в состоянии высокого эмоционального и, полагаю, физического напряжения? Едва ли не предельного? Верно?

— Пожалуй, — согласился я.

Напряжение было ещё тем. Даже сейчас вспоминать не хочется.

— Интересно… и потом?

— Ну… потом я её убил. И сам чуть не помер. Но откачали.

— Энергетическое истощение вполне логичный итог, — кивнул Эразм Иннокентьевич. — Однако этим случаем дело не ограничилось?

— Не ограничилось.

— И вам снова пришлось использовать этот клинок…

— Ну… почему этот? Так-то любой можно. Вот, — я сделал из сабли нож, а потом заставил его вырасти до размеров хорошего такого тесака. А прикольно. Это вам не линии в шарике гонять. Всё просто и понятно. — Главное, чтоб я знал, какое оно устроено. Как выглядит. Ну, точно знал.

— Верно. Чем лучше одарённый представляет себе какой-либо предмет, тем проще ему его воплотить. И да, поэтому неосознанно большинство начинает создавать именно те вещи, которые хорошо им известны или вызывают некий эмоциональный отклик. И да, снова, чем проще предмет, тем легче… следовательно, по внешнему виду можно многое сказать. Позвольте?

— Я не уверен, что могу отдать…

— Не можете, просто держите прямо. И прошу вас сотворить какую-нибудь стабильную форму. Хоть бы и нож.

Нож так нож.

— Отлично. Класс, подойдите сюда.

Подходили ко мне без особого энтузиазма, но и ослушаться Эразма Иннокентьевича не смели. В итоге одноклассники окружили нас, впрочем, не слишком напирая.

— Обратите внимание. На первый взгляд ничего необычного, но… смотрите, клинок имеет довольно сложную геометрию, — он провёл пальцем, впрочем, не касаясь моего творения. — Это не просто полоса сырой силы, имеющая некий усредненный облик. Отнюдь. Пропорции соблюдены весьма точно. Выражен обух, и даже скос есть.

Его палец двинулся вдоль ножа.

— Остриё не размыто, как часто бывает. Линия удивительно чёткая. То же касается лезвия. Именно острые углы при построении конструктов даются сложнее всего. За счёт столкновения силовых линий при недостаточной точности внутренний каркас дестабилизируется, что внешне проявляется в размытии черт.

Теперь за пальцем Эразма Иннокентьевича следили все.

— У Савелния же воплощены все элементы. И дол, и даже, если присмотреться, можно уловить отблеск рисунка…

Да? Я и сам не видел. А и вправду, будто чеканка проступает.

— Полагаю, рукоять выполнена не менее детально. И о чём это говорит?

— Ну… — промычал кто-то. — Он сильный дарник?

— Безусловно. Кто из вас смог бы продержать воплощённый конструкт стабильным так долго?

Тишина.

— Убирайте, — дозволили мне. И я поспешно развеял клинок, пока он в нём ещё чего-нибудь этакого не разглядел. — Так что сила Савелия безусловна. Как и то, что он привык использовать её одним, вполне логичным в условиях его жизни, как я понимаю, способом. В то же время… вы можете создать иглу?

Иглу?

— Или булавку? Скажем… вот, — Эразм Иннокентьевич вытащил из обшлага рукава булавку. — Вечно забываю вытащить. Попробуйте.

Булавку.

Я взял её в руку. Что сказать… булавка — это… это проще, чем нож. Кругляш. И длинная тонкая ножка. Остриё. Только… сила потянулась, задрожала.

И рассыпалась.

— Не выходит. Точнее… — получилось нечто похожее, но раза этак в три больше указанной булавки. А в мою голову пришло понимание. — То есть, я привык создавать ножи и шпаги, где надо много силы, а вот когда мало, то не получается.

— Верно.

— И надо тренироваться?

— Тоже верно, — Эразм Иннокентьевич склонил голову. — Хотя должен предупредить, что будет непросто. Изменить устоявшийся паттерн возможно, но не радикально.

— То есть, микроскоп я не создам…