Мексиканский сет - Дейтон Лен. Страница 12

Не большую часть времени, а большую часть года, большую часть финансового года. У Бидермана – финансовая шкала времяисчисления.

– А как ты связался с русскими, Пауль? – спросил я, стараясь, где можно, использовать его фразеологию.

– А что мне было делать? У меня до сих пор половина родственников живет там, в Ростоке. Что ж мне делать? Пошлю я эту братию к черту, а они отыграются на моих родственниках.

– Да, надо было бы послать.

– Ну а я этого не сделал, – продолжал Бидерман. – Решил подыграть им. Но я сказал им, что ничего серьезного делать не буду. Помогал им по мелочам.

– На что им удалось уговорить тебя?

– Отмывал деньги. Они ни разу не просили у меня денег. Этим добром они могли швыряться как угодно. Чего-чего, а этого у них полно. Немецкие марки им надо было поменять на доллары, шведские кроны – на мексиканские песо и наоборот, латиноамериканские деньги – на голландские гульдены.

– Они могли делать это на обменных пунктах в Западном Берлине.

Бидерман улыбнулся, потом взгляд его на мгновение застыл, нацеленный на что-то за моей спиной.

– За, – сделав глоток кофе, произнес он, на мгновение забыв, что беседа ведется на английском языке. Бидерман потрогал лицо, будто впервые обнаружив на нем ужасный шрам. – Это не одно и то же. Мне приходили переводы на большую сумму, а я должен был передать их дальше – в виде вкладов и взносов на небольшую сумму.

– Передать каким образом?

– По почте.

– И малыми суммами?

– Сто долларов, двести. Больше пятисот ни разу не посылал. В долларах или по эквиваленту в других валютах.

– Наличными?

– О да, наличными. Никаких чеков. – Бидерман заерзал в кресле, и у меня создалось впечатление, что он сожалеет о сделанном признании. – Крупными купюрами, в обычных конвертах. Заказными – ни в коем случае. Это значит, что много имен, адресов, почтовых формуляров. Это очень рискованно, говорили они, если посылать таким образом.

– И куда направлялись все эти деньги?

Он поставил кофейную чашку на стол и стал шарить в карманах брюк в поисках сигарет, потом встал и посмотрел по сторонам. На столе лежал серебряный портсигар. Бидерман подошел, достал сигарету, потом протянул его мне. Это был с его стороны этакий не бросающийся в глаза способ потянуть время. Некоторые психологи называют это «страстью к перекладыванию предметов». Чтобы помешать ему повторить ту же процедуру при поиске спичек, я бросил ему свои. Он зажег сигарету, а потом помахал рукой, нервно отгоняя дым от лица.

– Куда они шли, ты знаешь, Бернд. Профсоюзам, движениям за мир, за запрещение ядерного оружия. При этом не остается никаких следов Москвы. Это вроде как деньги от «простых людей». Ты ж не вчера родился, Бернд. Все мы прекрасно знаем, как это делается.

– Да, все мы прекрасно знаем, как это делается, Пауль.

Я резко развернулся и посмотрел на него. На маленьком сервировочном столе стояла бутылка с коньяком, на которую уже покусились мы со Штиннесом. Не к ней ли был до этого прикован его взгляд? Теперь он смотрел не на нее, а на меня.

– Ну что ты на меня так смотришь? – заговорил Бидерман. – Я волновался за своих родственников. Если бы я не сделал их паршивые деньги «кошерными», им кто-нибудь другой сделал бы. Что от этого, мировая история, что ли, повернется?

Говоря это, он продолжал ходить по комнате, рассматривая мебель, словно видел ее впервые.

– Не знаю, Пауль, что случится с историей. Ты человек, который получил очень дорогое образование: учился в Швейцарии, в Америке, по окончании – два года в Йельском университете. Это ты мне должен сказать, повернется ли от этого мировая история.

– В старые времена ты не возвышался надо мной, – заметил мне Бидерман, – и не глядел на меня сверху вниз, когда продавал мне старый «феррари», который не вылезал у меня из ремонта.

– Хорошая была машина, у меня с ней не было никаких хлопот, – возразил я. – А продал я ее только потому, что уезжал в Лондон. А тебе надо было лучше ухаживать за машиной.

Какой же он злопамятный! Я и думать забыл, что когда-то продал ему машину. Может быть, вот так богатые становятся еще богаче? Помня мельчайшие обидные детали каждой заключенной сделки?

Продолжая расхаживать и держа во рту сигарету, он подошел к компьютеру и пробежал по клавиатуре, словно собираясь поработать на нем.

– Сейчас становится все труднее и труднее, – продолжал Бидерман. Он повернулся ко мне. Дым сигареты, поднимаясь, прикрыл его лицо будто вуалью. Дым попал в глаза, и он зажмурился. – Сейчас мексиканцы национализировали банки, песо падает со страшной скоростью, и появляются все новые правила, регулирующие операции с иностранной валютой. Не так-то просто иметь дело с этими переводами, не привлекая к себе внимания.

– Так пожалуйся русским, – посоветовал я.

– Мне не нужно, чтобы они решали мои проблемы. Я вообще хочу выбраться из этого бизнеса.

– Тогда об этом скажи им.

– Рискнуть, а потом думать, что там с моими родственниками?

– Ты так рассуждаешь, как будто ты великий, незаменимый шпион. Если ты скажешь им, что, мол, все, хватит, то на этом все и кончится.

– Они убьют меня, – задумчиво произнес Бидерман.

– Чепуха, – возразил я ему. – Не такая уж ты важная персона, чтобы тратить на тебя время и силы.

– Они убьют меня в назидание другим. Перережут горло и сделают так, чтобы все знали за что.

– Не будут они тебя трогать в назидание другим, – убеждал я его. – Зачем им это? Чего они точно не хотели бы – так это привлекать внимание к своей сети подпольного финансирования. Нет, если они будут думать, что ты держишь язык за зубами, они не будут тебя трогать, Пауль. Они будут уговаривать, стучать по столу, орать на тебя, угрожать – в надежде, что ты сдрейфишь и снова возьмешься за работу. Но как только они поймут, что твое решение окончательное, – сразу успокоятся и отстанут.

– Если б я мог поверить в это. – Он выпустил облако голубого дыма. – Один из моих молодых служащих в Мехико – немец, кстати, – уже задавал мне вопросики насчет денег, которые я рассылаю. Теперь вопрос времени…

– Но, я надеюсь, ты не привлекаешь своих сотрудников для выполнения надписей на конвертах?

– Нет, конечно нет. Но я заполняю конверты на специальной машинке, у меня там вложены адреса. Что же мне, сидеть ночами и тюкать?..

– Ну ты и глуповат, Пауль!

– Сам знаю. – Он досадливо поморщился. – Этот паренек, немец, обновлял список адресов и обратил внимание на всякие благотворительные организации и профсоюзы, которые были закодированы одним кодом, и он отличался от кодов других адресов, по которым я рассылаю рождественские подарки. Няне уверен, что он поверил моим объяснениям.

– Тебе лучше перевести его в какой-нибудь другой свой офис, – порекомендовал я.

– Я и так собираюсь послать его в Каракас, но это не решает проблемы. Какой-нибудь другой сотрудник обратит внимание. Не могу же я подписывать конверты от руки и оставлять собственноручные доказательства своей вины по всей стране.

– А зачем ты мне все это рассказываешь, Пауль?

– Надо же мне с кем-то поговорить об этом.

– Эх, Пауль, Пауль.

Он погасил сигарету и сказал:

– Я говорил русским, что британская секретная служба что-то заподозрила, наплел им всяких историй про незнакомых людей, наводящих справки в моих офисах.

– Они поверили?

– Я говорил, что телефонные звонки, мол, что проверяют по телефону, так что у меня не было необходимости давать описания внешности.

Он подошел к сервировочному столику и взял бутылку с коньяком, поставил ее в бар и закрыл дверцу. Со стороны это выглядело как действия человека, который любит порядок и не хочет, чтобы в кабинете повсюду стояли на виду бутылки со спиртным.

– Хорошо ты им мозги запудрил, – сказал я, хотя знал, что опытного сотрудника спецслужбы таким приемом вряд ли проведешь.

– Я был уверен, что они дадут мне передышку, когда узнают, что я под наблюдением.