Мексиканский сет - Дейтон Лен. Страница 9

Я щелкнул выключателем, но электричество не зажглось. Дом, построенный на краю света, может освещаться только от автономного генератора и только тогда, когда в нем живут. Пока я рыскал по дому, день быстро угасал. Океан приобрел самый темный оттенок красного цвета, а горизонт на западе почти исчез.

Я вернулся на верхний этаж и выбрал дальнюю гостевую спальню, чтобы там провести ночь. В гардеробе я нашел одеяло, лег на покрытую целлофаном кровать и укрылся одеялом от холодного тумана, пришедшего с океана. Очень скоро читать стало невозможно, мой интерес к «Уолл-стрит джорнэл» иссяк, и я заснул, убаюканный шумом прибоя.

На моих часах было 2.35, когда меня разбудил автомобиль. Вначале я увидел свет на потолке комнаты и только спустя некоторое время услышал шум двигателя. Сперва я подумал, что свет мне привиделся во сне, но потом на потолке снова появились яркие пятна света, а там раздался и рокот дизельного двигателя. Мне даже и не подумалось, что это может быть Пауль Бидерман или кто-то из членов его семьи. Чисто инстинктивно я понял, что здесь кроется опасность.

Я открыл дверь на балкон и вышел. Собиралась буря. Тонкие рваные облака пробегали на фоне луны, ветер усиливался, и его завывания смешивались с ударами волн. Я не сводил глаз с автомашины. Фары располагались высоко и близко друг к другу. Судя по этому – что-то похожее на джип. Да еще и шел хорошо для такой дороги. До самого подъезда к дому машина держала приличную скорость. Значит, водитель здесь не в первый раз.

Голосов было два. У одного из ездоков имелся ключ от парадного входа. Через комнату я прошел на галерею и присел там на корточки, так что слышал, как они говорят внизу в зале.

Разговаривали по-немецки. Берлинское произношение Эриха Штиннеса я распознал безошибочно, другой говорил с сильным русским акцентом.

– Его машины нет, – сказал первый голос. – А что, если англичане побывали здесь до нас и увезли его с собой?

– Тогда мы встретили бы их на дороге, – возразил Штиннес. Он держался в высшей степени спокойно. Мне слышно было, как под его тяжестью заскрипела большая софа. – Тем лучше. – Послышался вздох. – Если хочешь, выпей чего-нибудь, у него бар в кабинете.

– Ох, эти вонючие джунгли. Сейчас под душ бы.

– Разве это джунгли? – спокойно возразил Штиннес. – Подожди, вот пойдешь на Восточное побережье, тогда узнаешь. Попробуешь пробраться в лагерь, где готовят бойцов, помашешь мачете, когда будешь продираться сквозь настоящие тропические джунгли, потом полночи повытаскиваешь кровососов из зада, тогда узнаешь, что такое джунгли.

– С меня хватит и тех, которые мы проехали, – проворчал первый.

Я осторожно приподнял голову над барьером галереи, чтобы взглянуть на них. Оба стояли у высокого окна, освещенные луной. На них были темные костюмы и белые рубашки: они старались сойти за мексиканских бизнесменов. Штиннесу было около сорока – мой возраст. Свою маленькую ленинскую бородку, с которой я видел его последний раз, он сбрил, но его акцент и твердый взгляд из-под круглых очков в позолоченной оправе – тут уж я ошибиться не мог.

Другой был намного старше, лет пятидесяти, не меньше. Но на внешний вид он был отнюдь не хрупок. Широкоплечий, как борец, коротко стриженный, полный энергии, как настоящий атлет. Он взглянул на часы, потом в окно и подошел к тому месту, где ремонтировался пол, и так пнул ногой мастерок, что он отлетел в другой конец зала и ударился о стену.

– Я же говорил тебе: пойди выпей, – спокойно отреагировал Штиннес. Чувствовалось, что он не в восторге от своего коллеги.

– Я тебе сказал тогда, чтобы ты припугнул Бидермана. Ты и припугнул. Да так, что он вообще сбежал отсюда. От тебя не этого ждали.

– Я его вообще не пугал, – все так же спокойно отвечал Штиннес. – Я не принял твоего совета. Бидерман и так слишком запуган. Ему, напротив, надо придать уверенности в себе. Ничего, рано или поздно он все равно всплывет.

– Рано или поздно, – повторил слова Штиннеса его коллега постарше. – Ты имеешь в виду, что он всплывет, когда ты будешь уже в Европе и Бидермана перекинут кому-то другому. Если бы это зависело от меня, я сделал бы Бидермана задачей номер один. Я поставил бы на ноги все резидентуры в Латинской Америке, чтобы его разыскать. Я приучил бы его к порядку.

– Да, конечно, – сказал Штиннес. – Вам, кабинетным работникам, все кажется просто. Но Бидерман – это маленькая часть сложного плана. И никто из нас в точности не знает, в чем он состоит.

Штиннес произнес это слишком снисходительным тоном, что разозлило его коллегу.

– Говорю тебе, мой друг, что он представляет собой слабое звено во всей цепи.

– А может, так оно и нужно, – самодовольно проговорил Штиннес. – Однажды, может быть, эта англичанка посвятит тебя в свои сумасшедшие замыслы и даже сделает тебя ответственным за их реализацию. Вот тогда и попробуй по-своему толковать приказы, тогда и покажи, какой ты умный на деле. А пока что делай, как тебе говорят, независимо от того, насколько глупыми кажутся тебе приказы. – Штиннес встал с софы. – Пойду-ка я выпью, если даже ты и не хочешь. У Бидермана хороший коньяк.

Штиннес прошел подо мной вне зоны моей видимости, и я услышал, как он входит в кабинет и наливает коньяк. Вернулся он с двумя стаканами.

– Это успокоит тебя, Павел. Потерпи, все выйдет как надо. Тут спешкой не поможешь. К этому нужно привыкнуть. Это тебе не по Москве за диссидентами бегать. – Он протянул товарищу стакан. Оба выпили. – Французский. Шнапс и пиво надо пить из холодильника. – Штиннес еще выпил. – А это – что надо… Сейчас в Берлин бы ненадолго.

– Я был в Берлине в пятьдесят третьем, – сказал тот, которого Штиннес назвал Павлом, – ты знаешь об этом?

– Я тоже был, – ответил Штиннес.

– В пятьдесят третьем? А что ты делал?

Штиннес засмеялся.

– Мне было десять лет. Отец у меня был военным, мать тоже служила в армии. Во время волнений нас всех держали в казармах.

– Тогда ты ничего не знаешь. А я был в самой гуще. Все началось с каменщиков, строителей, которые работали на той самой Сталин-аллее. Началось с протеста против повышения норм на десять процентов. Они пришли к Дому совета министров на Ляйпцигерштрассе и потребовали встречи с лидером партии Ульбрихтом. – Он засмеялся. Смех у него был низкий, настоящий мужской. – А им подослали бедного старика министра по делам шахт. Мне тогда было двадцать лет, я служил в Советской контрольной комиссии. Ну и шеф велел мне нарядиться немецким строителем и пойти в толпу. Вот уж когда я натерпелся страху!

– Конечно, напугаешься. С твоим-то произношением, – согласился Штиннес.

Его коллега продолжал:

– Я и рта ни разу не раскрыл. В тот вечер эти забастовщики направились к радиостанции РИАС в Западном Берлине и обратились к ним с просьбой передать их требования по этому западному радио. Немецкие свиньи, предатели.

– А каковы были их требования? – решил спросить его Штиннес.

– Обычные: свободные и тайные выборы, снижение норм выработки, никакого преследования участников выступлений. – Говоривший выпил еще. Выпив, он действительно стал поспокойнее. – Я советовал своим бросить наших ребят и очистить улицы, как в сорок пятом. Я тогда советовал немедленно объявить комендантский час и дать армии приказ расстреливать нарушителей на месте.

– Только они этого не сделали.

– Мне же было только двадцать. А там сидели люди, прошедшие войну, станут они мальчишек слушать. Контрольную комиссию никто всерьез не принимал. Они сидели всю ночь и надеялись, что к утру все уляжется.

– А на следующий день продолжилось.

– Семнадцатого июня в одиннадцать часов они сорвали красный флаг с Бранденбургских ворот, стали громить партийные здания.

– Но армия все же вмешалась.

– А куда было деваться? Забастовки пошли по всей стране: в Дрездене, Лейпциге, Йене, Гере, Ростоке и даже на острове Рюген в Балтийском море. Долго их пришлось успокаивать. Надо было сразу браться за дело. С тех пор терпеть не могу, когда мне начинают говорить: потерпи, мол, само образуется.