Мексиканский сет - Дейтон Лен. Страница 7

Большой голубой «шеви», который он оставил мне, был не самой подходящей машиной для этих скверных дорог, извивающихся среди джунглей. Ввезенный сюда беспошлинно тем другом Дики из посольства – советником Типтри, автомобиль не располагал жесткой подвеской и усиленным шасси – непременным достоинством машин, приобретаемых на внутреннем рынке. Я прыгал, как чертик на резиночке, когда автомобиль попадал в выбоину, и замирал, услышав треск или скрежет при задевании за ухаб. А дорога в Ткумасан как раз и состояла из рытвин и ухабов.

Я выехал утром пораньше с намерением поскорее разделаться с горной грядой Сьерра-Мадре и ко времени позднего ленча оказаться в каком-нибудь ресторанчике, где и пересидеть самую жаркую часть дня. На самом же деле мне пришлось провести эту самую жаркую часть, сидя на корточках на пыльной дороге в компании трех ребятишек и курицы и меняя спущенное колесо, ругая при этом последними словами Дики, Генри Типтри с его машиной, родную лондонскую контору и Пауля Бидермана. Особенно Бидермана – за то, что он избрал для своей обители такой Богом забытый угол, как Ткумасан, штат Мичоакан, на тихоокеанском побережье Мексики. В такое место можно ездить только тем, у кого есть свой самолет или отличная яхта. Ездить сюда из Мехико на «шеви» этого Типтри я не пожелал бы и врагу.

Уже близился вечер, когда я подъехал к деревне, которую одни называли «Малый Сан-Педро», другие – «Сантьяго» – смотря по тому, кто мне в очередной раз подсказывал дорогу. На карте ее не было ни под тем, ни под другим названием, а дорога обозначалась в виде прерывистой красной линии. Деревня состояла из мусорной кучи, пары дюжин домишек, сляпанных из грязи с добавлением ржавого рифленого железа, сборного блочного дома с огромным крестом наверху и забегаловки под зеленой жестяной крышей. Это заведение не падало лишь благодаря рекламе пива и прохладительных напитков: щиты с рекламой были прибиты гвоздями там, где стены потрескались, поэтому часто с перекосом и разве что не вверх ногами. Заведение явно испытывало острую необходимость в дополнительных рекламных щитах.

Деревня Сантьяго – это вам не курорт для туристов. В уличной пыли здесь не увидишь ни выброшенной упаковки от кино- и фотопленки, нет ни бумажных салфеток, ни коробочек из-под витаминов. Здесь не было даже вида на океан, его загораживал целый пролет широких каменных ступеней, которые вели в никуда. Даже людей – и то не было видно. Одни только животные – кошки, собаки, несколько коз да вечно неугомонных кур. Возле заведения стоял облупленный красный «форд». Только подъехав поближе, я увидел, что он стоит на кирпичах, весь выпотрошен и внутри сидят куры. Я хлопнул дверцей «шевроле», и тут появились первые люди. Появились они из упомянутой мусорной кучи, которая вроде и была таковой, но с другой стороны и нет. Она представляла собой ячеистые соты, слепленные из коробок, металлических бочек и жестяных банок. Оттуда не вышло ни одной женщины и ни одного ребенка – только низкорослые тамошние мужчины с теми спокойными и загадочными лицами, что встретишь на скульптурах ацтеков – искусстве, от которого веет жестокостью и смертью.

Запах джунглей долетал и сюда, но здесь к нему еще примешивался запах нечистот человеческого обиталища. Вокруг этого сооружения бродили собаки с признаками чесотки на шкурах и обнюхивали друг друга. С одной стороны деревенская забегаловка была украшена аляповатой росписью во всю стену. Цвета росписи выцвели, но в общих чертах угадывались красный трактор, прокладывающий себе дорогу в высокой траве, и улыбающиеся и приветственно размахивающие руками крестьяне. По всей видимости, это была составная часть правительственной пропаганды по поводу давно заброшенной очередной аграрной программы.

Жара все еще стояла невыносимая, и у меня рубашка прилипла к влажному телу. Солнце садилось, по пыльной деревенской улице поползли длинные тени, электрические лампочки над входом в забегаловку казались в голубоватом воздухе слабо различимыми желтыми пятнами. Я перешагнул через огромную дворнягу, спавшую у входа, и распахнул открывающиеся в обе стороны двери в заведение. За стойкой на высоком стуле сидел толстый усатый человек. Уронив голову на грудь, он спал. Высоко задрав ноги, ботинками он упирался в выдвижной ящик под кассовым аппаратом. Когда я вошел, он поднял на меня глаза, вытер лицо грязным носовым платком и кивнул мне, но без тени улыбки.

Внутреннее убранство заведения было под стать его наружному виду. Прежде всего в глаза бросался случайный набор всевозможных «украшений», удовлетворяющих самому примитивному вкусу. На стенах висели выцветшие семейные фотографии, их рамки либо потрескались, либо были изъедены жучками. Тут же красовались два старых рекламных плаката «Пан-Америкэн эйруэйз», изображавшие Швейцарские Альпы и предместья Чикаго, фотографии мексиканских кинозвезд в красивых купальниках и вульгарные девицы из американских порнографических журналов. В одном углу я увидел чудесный старый музыкальный автомат, но он оказался чисто бутафорским: механизм из него выпотрошили. В другом углу стояла бочка из-под нефтепродуктов, которая использовалась в качестве туалета. Раздавались звуки мексиканской музыки – из динамика, ненадежно укрепленного на полочке над бутылками текилы, которую, несмотря на обилие этикеток, наверняка наливали из одной бочки.

Я заказал две бутылки пива – себе и хозяину. Он достал их из холодильника и разлил разом, держа обе бутылки в одной руке и два стакана – в другой. Пиво было темное, крепкое и очень холодное.

– Salud у pesetas, – произнес хозяин.

Я выпил за «здоровье и деньги» и спросил хозяина, не знает ли он кого, кто мог бы починить проткнутую шину. Вначале он осмотрел меня сверху вниз и снизу вверх, потом вытянул шею, чтобы взглянуть на мой «шеви», хотя, вне всякого сомнения, видел, как я подъезжал. По тщательном размышлении он наконец сказал, что есть человек, который сделает такую работу. Сделать можно, но материал дорогой и достать трудно. Есть такие, что говорят, будто могут, но они так заляпают камеру, что в жару да на таких дорогах она сразу станет спускать, и сядешь на полпути. Тормоза, рулевое управление и колеса – это самое важное в машине. У него самого, правда, машины нет, но есть у двоюродного брата, так что он в этих делах понимает. В здешних местах, если встанешь на дороге, можно запросто нарваться на нехорошую публику, даже на bandidos. И если проколото колесо, надо найти человека, который починит как надо. Я пил пиво и понимающе кивал. В Мексике иначе нельзя, здесь ничего не добьешься, если в такой ситуации будешь перебивать собеседника. Он так вразумительно рассказывает, потому что хочет получить свой процент. Хозяин что-то громко крикнул людям, торчавшим в дверях, и те исчезли. Ясно, они побежали сообщить человеку, который умеет заделывать камеру, что настал его счастливый день.

Мы выпили еще по пиву. Я узнал, что cantinero зовут Доминго. Тут проснулся пес, разбуженный шумом кассового аппарата, и заворчал.

– Спокойно, Педро, – приказал псу хозяин.

Он поставил передо мной красные перцы, но я поблагодарил его и отказался. Положив деньги на стойку, я спросил его, далеко ли отсюда до дома Бидермана. Некоторое время Доминго иронично разглядывал меня и только потом приступил к ответу. Дорога тут неблизкая, очень неблизкая, и плохая. Местами ее здорово размыло дождями. В этот сезон тут всегда так. На мотоцикле или, скажем, на джипе доедешь. А на этой, как он выразился, «двуспальной кровати» – cama matrimonial – нет никаких шансов добраться туда. Лучше пешком, как все деревенские. Тут ходу – пять минут, ну десять. Самое большее – пятнадцать. Дорога как раз выведет к дому Бидермана.

Я объяснил Доминго, что сеньор Бидерман должен мне кое-какую сумму денег. Как он думает, без проблем я смогу получить их с него?

Доминго посмотрел на меня, будто я свалился с Марса. Я что, не знаю, что сеньор Бидерман muy rico, muy, muy rico? [10]