Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ. Страница 17

Когда я закончила расчесывать мамины волосы, она уже не дрожала, но по-прежнему лежала ко мне спиной.

Проглотив разочарование, я пошла на кухню и развела огонь. Но вместо того чтобы готовить ужин, стала жарить сушеные плоды дерева bồ kết [28]. Их запах напоминал мне о счастливых временах, когда мы с мамой вместе мыли голову в тени старого дерева bàng.

Сушеные стручки шипели, источая своеобразный аромат. Краешком глаза я увидела, как мама повернулась. Она наблюдала за моими движениями, пока я заполняла кастрюлю водой и кидала в нее разломанные поджаренные плоды. Я ломала сухие ветки, подкладывала их в огонь, следила за тем, чтобы отвар не убежал.

— Спасибо, дочка, — ее шепот меня испугал. Я обернулась и увидела, что она стоит позади, а в ее глазах пляшут отсветы огня.

— Это чтобы тебе было чем помыть голову.

Она кивнула.

— Я теперь и сама справлюсь. Иди на улицу, поиграй немножко.

Идти мне совсем не хотелось, но по маминым глазам я поняла: надо. Я встала под нашим деревом, чувствуя себя брошенной. Но вскоре не выдержала — подошла к входной двери и робко заглянула внутрь.

Мама тащила на кухню ведро. С виду оно казалось тяжелым, но я знала, что заполнено оно только наполовину. Мама взяла кастрюлю с плиты, вылила отвар из стручков в ведро, и над ним взвился пар. Она помешала содержимое ведра, потом проверила локтем его температуру.

Теперь, когда она сидела в лучах солнца, наклонившись вперед, и поливала голову отваром из плодов дерева bồ kết, казалось, что ее прежнее «я» вернулось к ней. Река солнечного света сплеталась с черной рекой ее волос.

Зачарованная этой картиной, я изумленно вздрогнула, когда послышался плач, — до того это было резко и неожиданно. Мама вцепилась в свои плечи. Свернулась клубочком на полу, дрожа всем телом.

Мои ногти вонзились в ладони. Мне было всё равно, что такое война. Я хотела одного — чтобы она вернула мне мою маму, папу и дядей и чтобы наша семья воссоединилась.

ВЕЛИКИЙ ГОЛОД

Нгеан, 1942–1948

Гуава, скажи, нравится ли тебе это короткое стихотворение?

Красивое, правда? Мне тоже так кажется. Это хайку, написанное знаменитым японским поэтом Мацуо Басё, который жил в шестнадцатом веке [30]. Я наткнулась на его стихи несколько лет назад, когда стала преподавать и решила побольше узнать о японцах. Мне хотелось понять, почему японские солдаты вытворяли с нашей страной такие вещи. Из книг я узнала, что многие в Японии исповедуют буддизм, как и мы. Что там тоже почитают предков и любят свои семьи. Что японцы, как и мы, стряпают и едят, танцуют, поют.

Но прежде чем я всё это прочла, я сама столкнулась с японцами зимой 1942-го, когда солдат с подбитым глазом направился к папе. Я твердила себе, что он отпустит папу, потому что даже у этого солдата внутри есть что-то хорошее.

Хочешь узнать, что стало с твоим прадедушкой? Точно? Ну хорошо. Держи меня за руку, пока слушаешь дальше.

Солдат с подбитым глазом надвигался на папу. Дойдя до повозки, он швырнул на дорогу мешок картошки. Другие солдаты принялись его пинать да рубить картофелины в мелкие кусочки. Папа же положил доску обратно на телегу. Я следила за каждым движением его загорелых рук, которые прижимали меня к себе, глаз, которые озарялись радостью всякий раз, когда я улыбалась, губ, которые рассказывали мне бесчисленные сказки и легенды нашей деревни.

Солдаты из двух групп переговаривались на незнакомом языке. Звучал он нежно и лирично. Едва ли люди, говорящие на таком языке, могли быть жестокими к другим.

Женщин вытолкнули вперед, уперев им в спины ружья. Они испуганно забрались на повозку, точно мышки в норку. Папа стоял рядом и помогал им со скорбной печатью на лице.

— А ну говори, кому ты на самом деле везешь картошку! — взревел солдат с подбитым глазом, ударив папу кулаком в грудь и оттолкнув его от телеги. — Уж не партизанам ли Вьетминя, которые убили моих товарищей?

— Нет, господин. Это для моих ханойских покупателей.

— Для французиков, что ли, которые твою страну захватили? — Солдат рассмеялся. Потом отвернулся, точно собираясь уйти, но потом повернулся назад, и его смертоносный меч вычертил в воздухе дугу. — Предатель!

Я, помертвев, смотрела, как из папиной шеи фонтаном брызжет кровь. Его голова упала на землю и покатилась. Глаза округлились от ужаса. Конг зажал мне рот ладонью. Папины руки повисли, а ноги подкосились.

Мир вокруг меня завертелся. Я кинулась было к папе, но Конг крепко схватил меня и прошептал, что японцы нас убьют.

Я бессильно смотрела, как японский солдат запрыгивает на тележку и разворачивает ее. Он поднял ногу и пнул буйволов по копчикам. Колеса повозки проехались по обезглавленному телу моего любимого отца.

О, Гуава, прости меня за эти слезы, которые ты льешь по своему прадедушке. Мне жаль. Мне бесконечно жаль…

Я не хотела тебе рассказывать о его гибели, но мы с тобой уже перевидали столько смертей и насилия, что знаем, что о войнах можно говорить только честно. Только честность поможет нам узнать истину.

В поисках этой самой истины я читала о них всё, что только получалось найти. Я узнала, что во время Второй мировой японские отряды избивали, калечили и убивали тысячи людей по всей Восточной Азии.

Чем больше я читала, тем сильнее пугалась войн. Войны превращали благородных и образованных людей в чудовищ.

И моему папе не повезло столкнуться с таким чудовищем. Он умер, чтобы мы с Конгом могли жить дальше. Он погиб, защищая нас.

Мы отнесли папино тело домой. В день похорон мы с мамой, повязав на головы белые погребальные ленты, стояли у гроба на коленях, прижавшись друг к другу. Двухструнный дан-нхи выл в руках у Конга. Он и играл все три дня и ночи, пока продолжался траур и наш дом полнился людьми, пришедшими отдать папе дань уважения. Только тогда я узнала, скольким же он помог.

Мне не хотелось с ним прощаться, но пришло время. Музыка дан-нхи повела похоронную процессию к рисовым полям, где папу предали земле. Конг играл, пока на его могилу не упала последняя горсть земли, пока не сожгли последние благовония, пока солнце не погасло на горизонте.

На протяжении всех этих дней он не проронил ни слова, но когда вернулся домой, остановился во дворе и высоко поднял свой инструмент, а следом с пронзительным криком швырнул его на кирпичи. Его жена Чинь и госпожа Ту бросились собирать кусочки, надеясь починить дан-нхи, но больше уже Конг никогда не играл.

Я винила себя в папиной смерти. Если бы я не взяла в руки поводья, мы ехали бы быстрее, и папа не встретился бы с тем солдатом. Но твой дедушка Хунг не дал мне погрязнуть в отчаянии.

— Ты ни в чем не виновата, ты помогала папе, только и всего. И он наверняка хотел бы, чтобы ты радовалась жизни, а не убивалась.

Моя мама стала точно выкорчеванное дерево. Просиживала целые дни неподвижно на деревянном диванчике, глядя вдаль пустыми глазами. Минь, Нгок и Дат не оставляли ее одну. Они окружили ее, стали почвой ее жизни, в которой нужно было прорастить новые корни.

— Пойдем, поиграй с нами, — требовали они, тянули ее за руки во двор, чтобы она поучаствовала в их детских забавах.

Мы договорились, что не будем покидать деревню. Лучше всего держаться подальше от противостояния Вьетминя, французов и японцев, которое становилось всё непримиримее. Мы надеялись, что война скоро кончится, но конфликт только разгорался. И через три года после папиной смерти война пришла к нам домой.