Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ. Страница 18

На этот раз она явилась под именем Nạn đói năm Ẩt Dậu — Великого голода 1945-го, — который убил два миллиона наших сограждан. Голод оказался вовсе не кровожадным тигром, который мгновенно глотал свою жертву, — он был питоном, который медленно выжимал из нас силы, пока от нас не остались лишь кожа да кости.

К апрелю 1945-го я так ослабела, что мне было уже всё равно, выживу или умру.

— Зьеу Лан, просыпайся! — позвала меня госпожа Ту как-то утром. Мне хотелось, чтобы экономка поскорее оставила меня в покое, но тут я услышала звук, заставивший меня тут же открыть глаза.

Это был тихий плач твоей мамы. Нгок, тогда еще пятилетняя девчушка, лежала головой у меня на животе. Рядом с ней тихонько лежал твой дядя Дат, которому едва исполнилось четыре. Твой дядя Минь позвал меня. Я медленно повернула голову и посмотрела на него: осунувшееся личико, темные крути вокруг ввалившихся, желтоватых глаз, маленький семилетний скелетик.

Я всхлипнула и прижала детей к себе.

— Мама, я такой голодный, — захныкал Минь.

Госпожа Ту протянула нам миску. Над ней клубился пар, но съестным и не пахло.

— Банановые корни, последние, что только смогли добыть мы с твоей мамой. — Ее тощие руки дрожали — я знала, что и она голодает.

Я перемешала черную похлебку, подула на нее, чтобы остудить, и покормила детей, а когда они наелись, поделила остатки с госпожой Ту. Банановые корни оказались почти безвкусными, но я была благодарна за каждый кусочек.

Пока госпожа Ту баюкала детишек, улегшись рядом с ними, я смотрела на останки нашего дома. В комнате брата лежали две потрепанные подушки, а на них — старое, аккуратно сложенное одеяло. Над растрескавшимся столом торчали обломки дан-нхи. Неужели и наши жизни ждет та же участь, что и этот инструмент, разбитый, лишившийся голоса? Гостиная опустела, если не считать самодельной лавочки. Что японцы сделали с нашей мебелью? Они ворвались в нашу деревню и стали обвинять нас в содействии Вьетминю. Ни за что избивали людей, забирали всё ценное: деньги, драгоценности, мебель, свиней, коров, буйволов, кур. Украли все наши съестные припасы. Заставили крестьян выполоть весь рис и другие посевы, чтобы выращивать для них джут и хлопок. Наша семья уже не могла платить работникам. Деревня обезумела от голода. Из прудов вычерпали последнюю воду в надежде найти рыбу и улиток. Ни одно насекомое не могло спастись от рук человека. Съедобные растения выкапывали ради стеблей, листьев и корней. А тут еще случилась страшная засуха, погубившая и поля, и ручьи.

Моего дорогого супруга не было дома. Его мать умерла от голода. Отец совсем ослабел, но отказывался перебираться к нам, будучи уверен, что душа его жены еще живет у него дома и ей без него будет одиноко. Хунг сказал, что попробует найти что-нибудь съестное по дороге к отцу, но я в этом сомневалась. На рынке продуктами больше не торговали. Продавать было попросту нечего.

Мы надеялись, что нам завезут продукты с Юга, но куда там. Япония и Америка воевали и в других частях света, а теперь, когда на наш край обрушились американские бомбы, сильно пострадали торговые пути, порты, дороги, в том числе и железные.

Нужно было что-то предпринять, чтобы мои малыши не погибли.

Мама сидела на корточках в нашем саду, лишившемся всякой зелени, и ковырялась в земле палочкой. Я, пошатываясь, направилась к ней.

— Мам, а где брат Конг и сестра Чинь?

Она подняла изможденное лицо. Почти все волосы у нее поседели и сделались совсем тонкими, облепив череп.

— Ушли в поля.

Мне представилась иссохшая, растрескавшаяся земля, и сотни голодных обитателей нашей деревни, выискивавших в ней хоть что-то.

— Мама, ты что-нибудь ела?

— Да, банановые корни.

Я тоже взяла палочку и начала рыть сухую, неподатливую землю вместе с ней. Наверняка где-то тут прячется маниок или сладкий картофель! Раньше эта часть сада ими изобиловала.

После долгого молчания мама сказала:

— Надо нам пойти поискать еду.

— Но где, мама?

— В лесу. Там есть дикие фрукты и насекомые.

— Это слишком далеко.

— Километров пятнадцать, наверное.

— На дорогу уйдет часа три, и это в лучшем случае. Сомневаюсь, что мы выдержим.

— Послушай, Зьеу Лан. Каждый клочок земли поблизости перекопали. Нужно пойти дальше. Còn nước còn tát. — Пока есть вода, мы будем ее черпать. — Лес — наша последняя надежда.

— Я пойду одна, мама. А ты оставайся тут…

— Ну уж нет! Пойдем вместе. — Мама схватила меня за плечо. — Без еды детки погибнут. Погибнут, понимаешь?

На кухне я наполнила флягу из бамбука водой, повесила ее на плечо, прихватила с собой нож. Достала две шляпы nón lá, одну надела сама, а вторую протянула маме.

Мы открыли ворота, вышли на улицу и снова их заперли. От нестерпимой вони меня замутило. Неподалеку лицом в грязь лежал разлагающийся труп, а над ним роились зеленые мухи. Чуть поодаль лежало тело матери, прижимающей к себе младенца — смерть не пощадила обоих. Несколько трупов распростерлись на дне пересохшего деревенского пруда.

— Госпожа Чан! Помогите! — отчаянно прокричал кто-то из-за горы трупов. Женщина с кровоточащими губами вытянула ладонь. На ее обнаженной груди лежал мальчик — настоящий скелетик, одна кожа да кости.

— У меня не осталось еды. — Мама склонилась к ним. По щекам у нее побежали слезы.

— Мы такие голодные, — жалобно прошептала женщина, придвигаясь поближе к нам вместе с сынишкой.

— У нас только вода есть, — я сняла бамбуковую флягу. Женщина сделала несколько жадных глотков.

Пока я поила маленького мальчика, перед глазами у меня проносились лица моих ребятишек. Надо было торопиться, чтобы поскорее вернуться к ним.

Мама села на корточки и завыла. Рядом с ней лежало тело господина Тьена, который много лет работал у нас. Его жена и сын приникли к его груди. Все они умерли страшной смертью. Их рты были перекошены от боли.

Я помогла маме подняться и повела ее прочь. Повсюду были люди — они лежали у дороги и умирали, многие молили о помощи. Несколько человек попытались схватить нас за ноги, когда мы, пошатываясь, шли мимо, но оказались слишком слабы, чтобы крепко за нас уцепиться.

Не считая слабых людских стонов, в деревне стояла тишина. Животных тут совсем не осталось, так что и те не шумели. Всё кругом побурело и выцвело. Даже окрестные пейзажи — и те умирали.

— Мама, не останавливайся, — я оттащила ее от женщины, уцепившейся маме за ногу.

— Дай ей воды.

— У нас не так много осталось, мама.

— Плевать. Дай ей воды!

Я влила воду в рот женщины. Та благодарно кивнула, закрыла глаза, положила голову на иссушенную землю.

Мы прибавили шагу, проходя мимо хибарок, полных детских голосов, минуя горы разлагающихся тел и дрожащие руки, которые тянулись к нам. Сглатывая слезы, мы шли дальше, точно вдруг ослепли, точно сердца наши обратились в камень.

Крепко держась за руки, мы вошли в лес Намдан. Мысли о Мине, Дате и Нгоке ободряли меня. Но чем дальше мы шли, тем меньше становилось сил. Мама с каждым шагом двигалась всё медленнее и медленнее. Солнце палило нещадно, обесцвечивая и размывая мир вокруг.

Но мы продолжали идти, поддерживая друг друга. Мы шли, тихо напоминая друг другу, что мы должны справиться, что мы должны найти деткам еду.

Когда сил совсем не осталось, я подвела маму к большому, голому дереву. Мы сняли шляпы и прижались усталыми спинами к бурому стволу.

Я достала нож и вонзила в землю. Та оказалась твердой, как камень. Увы, я не нашла ничего кроме корешков травы. Я протянула их маме, и она вытерла их начисто. Потом съела несколько, а остальное отдала мне. Измельчая зубами эту горькую пищу, я задержала взгляд у линии горизонта, где деревья сливались с бархатистым травяным покровом. Среди этих трав могло таиться наше спасение: кузнечики, сверчки, ягоды сим, плоды горной гуавы.

— Мама, жди меня здесь. Я принесу что-нибудь поесть.

Мама покачала головой.