Стирание - Эверетт Персиваль. Страница 1

Персиваль Эверетт

Стирание

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC through AJA Anna Jarota Agency

Издательство CORPUS ®

* * *

Еще не было случая, чтобы кто-нибудь усомнился в правдивости моих выдумок, но моим правдивым рассказам почему-то никто не верит.

Марк Твен “По Экватору”

Мой дневник не для чужих глаз, но поскольку точный час моей смерти мне неизвестен, а к самоубийству я, к счастью или к несчастью, не склонен, боюсь, что рано или поздно записи эти прочтут. Впрочем, мертвому мне будет уже все равно, кто их прочтет и когда. Меня зовут Телониус Эллисон. Я литератор. Представляюсь так не без некоторого смущения, но исключительно из сочувствия к тем, кому выпадет найти и прочесть эти мои излияния: сам я терпеть не могу истории, в которых главный герой – писатель. Поэтому рискну утверждать, что сочинительством дело не ограничивается, и с тем же (если не с большим) правом в дополнение к литератору я мог бы назвать себя сыном, братом, рыбаком, любителем живописи и плотником. Последнюю огрубляющую руки профессию включаю сюда исключительно из-за матери: она так стыдилась моих мозолей, что годами называла мой неказистый пикап не иначе как универсалом. По паспорту я Телониус Эллисон. Но все зовут меня Монк.

* * *

У меня темно-коричневая кожа, курчавые волосы, широкий нос, некоторые из моих предков были рабами, а в Нью-Хэмпшире, Аризоне и Джорджии меня не раз задерживали белые, как смерть, полицейские – словом, общество, в котором я живу, считает меня черным; такова моя раса. При сравнительно неплохих физических данных баскетболист из меня никакой. Слушаю Малера, Аретту Франклин, Чарли Паркера и Рая Кудера на виниловых пластинках и компакт-дисках. Окончил с отличием Гарвардский университет, не испытывая к нему ничего, кроме отвращения. Люблю математику. Не умею танцевать. Не вырос ни в гетто, ни на плантациях Юга. У родителей был небольшой летний дом в Аннаполисе. Дед работал врачом. Отец тоже. Брат и сестра – врачи.

В студенческие годы я вступил в партию “Черных пантер”, от которой к тому времени осталось одно название; вступил, стремясь доказать, что я до мозга костей черный. Среди тех, кого общество, в котором я живу, называет черными, есть люди, считающие меня недостаточно черным. Некоторые из тех, кого общество называет белыми, тоже так думают. Я это слышал главным образом в адрес своих романов от издателей, отказавших мне в публикации, и от рецензентов, которых я, очевидно, сбиваю с толку. А еще пару раз на баскетбольной площадке, когда после неудачного броска цедил сквозь зубы: “О, боги!” Из рецензии:

В этом мастерски выстроенном романе герои прописаны выпукло, язык сочен, знакомый сюжет приобретает новое звучание, но остается загадкой, какое отношение эта переработка эсхиловских “Персов” имеет к афроамериканской истории и культуре.

Как-то вечером на одной из тех утомительных нью-йоркских тусовок, где люди, которые уже что-нибудь написали, оказываются в одной компании с теми, кто еще только жаждет что-нибудь написать, и теми, кто может помочь и первым, и вторым начать или продолжить писать, длинный и тощий литературный агент с малосимпатичным лицом сказал, что я мог бы стать неплохо продаваемым автором, если бы вместо переложений Еврипида и пародий на французских постструктуралистов писал настоящие истории из жизни черных во всей их неприглядной простоте. Я ответил, что жизнь черных – это моя жизнь, и она чернее самых черных его фантазий, и что я этой жизнью жил, живу и буду жить. Агент тут же потерял ко мне интерес и переключился на подающую надежды писательницу-перформансистку, которая недавно простояла семнадцать часов подряд в образе садовой статуэтки жокея-негритенка у ворот губернаторской резиденции. Он фамильярно поправил одну из ее накладных афрокосичек и не оборачиваясь, через плечо ткнул в мою сторону оттопыренным большим пальцем.

Горькая правда во всей ее неприглядной простоте заключается в том, что я практически никогда не думаю о своей расе. В прошлом думал довольно много, но только чтобы избавиться от чувства вины за то, что недостаточно о ней думаю. Я не делю людей по цвету кожи. А другие делят, и поэтому меня могут застрелить, повесить, обмануть или попытаться остановить уже за одно темно-коричневое лицо, за курчавые волосы, за широкий нос и за то, что мои предки были рабами. С этим ничего не поделаешь.

* * *

Пилы режут древесину. Распускают вдоль волокон или вгрызаются поперек. Пила для продольного распила скользит по волокнам легко и ровно, но, стоит пустить ее поперек, начинает заедать. Все дело в геометрии зубьев – в их форме, размере, частоте и в том, под каким углом они отведены от полотна. У поперечных пил зубья, как правило, мельче, чем у продольных. Крупные зубья продольных пил быстро срезают стружку, а глубокие зазоры между зубьями позволяют этой стружке свободно выпадать, не давая пиле застрять. Зубья поперечной пилы скошены назад, заточены под углом и делают пропил шире. Такие зубья аккуратно надрезают волокна и свободно скользят, даже углубившись в пропил.

* * *

Я приехал в Вашингтон выступить с докладом, к которому относился весьма прохладно, на конференции членов общества “Nouveau Roman” [1]. Приехал не потому, что ассоциировал себя с этой организацией, или ее членами, или ее целями и задачами, а из-за матери и сестры. Они по-прежнему жили в Вашингтоне, и я их уже три года не навещал.

Мать хотела встретить меня в аэропорту, но я сказал, что не помню номера рейса. Где остановлюсь, тоже не стал уточнять. Сестра встретить не предложила. Неприязни ко мне Лиза, скорее всего, не испытывала, но довольно рано стало понятно (и это с годами не изменилось), что ей в общем-то все равно, есть у нее младший брат или нет. Я ей казался слишком беспечным, вечно погруженным в абстракции, оторванным от реальной жизни. Взять хотя бы учебу: по ее версии выходило, что она сумела закончить медицинский только благодаря усидчивости и упорству, в то время как я за четыре года в колледже не открыл ни одной книги и при этом выпустился с отличием. Бред, конечно, но поди переубеди. Или возьмем работу: она рисковала жизнью, ежедневно пробиваясь сквозь толпу протестующих ради того, чтобы женщины из бедных районов, которые хотели прервать беременность, имели возможность сделать это в клинике под контролем врача, в то время как я беззаботно удил рыбу, строгал доски, сочинял сложные для понимания романы и вел семинар по русскому формализму для горстки высоколобых калифорнийских юнцов. Но если ко мне она была безразлична, то моего старшего брата, ставшего преуспевающим пластическим хирургом в Скоттсдейле (штат Аризона), откровенно презирала. У Билла была семья – жена и двое детей, хотя все мы знали, что он гей. Лиза презирала его не потому, что он жил двойной жизнью, а потому, что занимался медициной исключительно ради денег.

Иногда мне казалось, что брат с сестрой все-таки гордятся тем, что я стал писателем, хоть и не в состоянии продраться сквозь мои книги, считают их скучными и заумными. Лет сто назад, когда родители очередной раз расхваливали меня перед своими друзьями, брат заметил: “Если бы ты им подсунул дерьмо на палочке вместо эскимо, они бы все равно восхищались”. Я и сам это понимал, но все равно обиделся. Потом он добавил: “Ну и пусть гордятся, имеют право”. Подразумевая, конечно, что право у них есть, а вот повода нет. Видимо, тогда мне это не было безразлично, потому что я долго на него злился. Теперь я и к Биллу, и к тому его замечанию относился иначе, хотя мы уже четыре года не виделись.