Желтый адмирал (ЛП) - О'Брайан Патрик. Страница 18

Только в третьем, а особенно в четвертом и пятом раундах Стивен начал понимать, что здесь дело решает не просто грубая сила, а что-то гораздо большее. Оба бойца были серьезно избиты, но дрались с большим пылом; они уже не раз проверили друг друга на прочность; и хотя Бонден двигался быстрее противника и боксировал более хитро, удары Эванса, особенно по корпусу, были намного тяжелее. В какой-то момент они сошлись лицом к лицу в середине ринга, нанося друг другу удары с необычайной быстротой и силой, но он заметил, что почти все удары, которые он мог заметить, отражались противником; действительно, несмотря на кажущийся хаос движений рук и ударов, все это не так уж и отличалось от схватки фехтовальщиков: почти мгновенное предвидение атаки, отскок назад, блок и молниеносная контратака.

Он сидел там, наблюдая, как они кружат, маневрируют, обрушивают друг на друга шквал ударов, сближаются и борются, сцепившись, или расходятся для новой атаки; он смотрел за боем под ясным светом, падавшим с высокого, затянутого пеленой неба, под рев противоборствующих групп болельщиков, – казалось, они были на арене маленького провинциального римского городка, – и он уже был так же возбужден, как и все остальные, и призывал своего старого друга и товарища по плаваниям сделать финальный рывок и победить, крича ему что-то, хотя и свой голос едва мог расслышать из-за страшного шума вокруг.

Два затяжных раунда, продолжавшиеся по десять минут каждый, и следующий за ними закончились нокдауном, первые два в пользу Бондена; но ни один из них не был по-настоящему ошеломляющим, хотя после второго нокдауна секундант Эванса помогал ему вернуться в свой угол. Третий нокдаун последовал после короткой схватки, во время которой Эванс сократил дистанцию, подставил Бондену подножку и повалил его навзничь, а потом намеренно упал на него и, под громкие вопли неодобрения, ударил коленями в то место, где он мог нанести наибольший вред. Под оглушительный рев толпы о нарушении правил оба судьи у ринга посмотрели друг на друга и на рефери, который согласился с одним из них, что бой должен продолжаться, хотя при этом покачал головой. Киллик и Фарли вернули Бондена в угол и привели в чувство, как могли, и, когда был объявлен следующий раунд, он довольно резво вышел к отметке.

К этому моменту оба бойца были сильно избиты: лицо и уши Эванса были покрыты кровью, а его левый глаз был почти закрылся; а Бонден, хотя и не показывал виду, тоже получил во время схватки серьезный урон, и по его позе и дыханию Стивен понял, что у него могут быть сломаны два или три ребра. Сказалось и недостаточное время на подготовку к бою, и, словно по молчаливому согласию, в следующем раунде они рано схватились на ближней дистанции, не столько нанося удары, сколько стремясь захватить соперника для решающего броска, или, по крайней мере, стараясь сохранить силы.

Поединок продолжался уже сорок минут (Стивен, наблюдая за тем, как они задыхаются в своих углах между раундами, не мог поверить, что они могли продержаться так долго), и оба уже были очень измотаны, а костяшки пальцев Бондена были разбиты до костей.

Во время этого медленного, зловещего танца, сопровождавшегося тяжелыми стонами крайнего напряжения сил, кровь из рассеченного лба затуманила зрение Бондена, и он позволил оттеснить себя в дальнюю часть ринга, почти к канатам нейтрального угла, где массивный корпус Эванса скрыл его от глаз судей. Тут он почувствовал внезапную перемену в напряжении сжимающих его рук, услышал очередной тяжелый вздох, и коварное колено яростно устремилось ему между ног. Он дернулся назад прежде, чем удар достиг цели, оторвался от Эванса и нанес ему два страшных удара, не таких размашистых, так как он был прижат к канатам, но прямо в незащищенное лицо. Он почувствовал, как под его кулаком ломаются зубы, услышал животный вопль боли и ярости, и его прижала к канатам огромная, волосатая, потная туша. В жестоком захвате его голова оказалась под верхним канатом, туго замотанные волосы растрепались, и когда он бросился в ринг, чтобы закончить бой, Эванс схватил его за косицу обеими руками и из последних сил ударил головой об угловую стойку, а потом повалился сам.

В тишине, которой сменился оглушительный рев толпы, секунданты унесли своих бойцов прочь; но когда был объявлен следующий раунд, друзья Эванса могли просто подтолкнуть его – шатающегося, полуослепшего, ничего не понимающего, – к отметке в центре ринга, а вот Киллик и Фарли и этого не могли сделать.

Бонден лежал на спине, лицом к безмятежному небу, и Стивен, склонившись над ним, сказал:

– Не бойтесь, Джек. Конечно, у него сотрясение, но кости черепа целы. Он может быть без сознания несколько часов или даже дней, но затем, с Божьей помощью, ваш рулевой очнется. Эй, Киллик, найди плетень! Его нужно отнести в дом и положить в темной комнате.

Позади них разгорелась потасовка между людьми из Вулкомба, которые клялись, что последний прием был нечестным, и теперь уже не таким уверенным в себе меньшинством, включавшим друзей егеря и их сторонников. Но Киллик и какой-то пастух притащили плетень, и маленькая печальная процессия направилась к Вулкомбу, не обращая внимания на новую битву.

– Разве это было честно? – тихо спросил Стивен, когда они отошли немного подальше.

– Ну, на тоненького, так сказать, – сказал Дандас. – Джентльмен Джексон хватал Мендосу за волосы, когда победил его в 97-м... а это, конечно, миссис Оукс идет по дорожке с собакой из конюшни?

Так оно и было на самом деле, и целый ряд признаков – ее несколько нерешительная поза, выбранный ей невероятный маршрут и многие другие, едва поддающиеся определению, – пробудили в Мэтьюрине разведчика. Воспользовавшись вынужденной медлительностью носильщиков, он поспешил вперед; Кларисса полностью доверяла ему и подробно рассказала, что произошло, употребив для этого не более десяти слов.

– Позвольте мне этим заняться? – спросил он. Она кивнула, и он вернулся к остальным. – Джек, – крикнул он еще издалека. – с прискорбием должен сообщить, что произошло досадное недоразумение, и карета, которую вы будете делить с мистером Джаддом, была заказана в Вутон; в данный момент она ждет там, и он просит вас немедленно присоединиться к нему.

Джек не всегда сразу улавливал суть длинных, замысловатых и даже полностью вымышленных историй Стивена, но он хорошо знал своего друга и мог лучше большинства других людей истолковать определенную неподвижность его взгляда; и он смутно помнил, что мистер Джадд был одним из самых важных и опытных чиновников Уайтхолла, а потому без колебаний ответил:

– Проклятье, мне нужно сейчас же ехать, – И он обратился к Клариссе: – Большое спасибо, что ты пришла. Пожалуйста, передай от меня привет Софи и скажи ей, что я очень сожалею, если эта ошибка произошла по моей вине, а, смею предположить, так оно и было.

– Я пройду с вами метров двести, – сказал Стивен. – но не больше, так как должен быть с пациентом.

Пока они шли, он рассказал ему все новости, и Джек воскликнул:

– Боже, благослови Диану и миссис Оукс, эту прекрасную женщину; я уверен, Софи тоже об этом подумала бы, но позже: ей не занимать ни решительности, ни мужества, но, вероятно, она не так быстро соображает. Этот удар надо нанести с полулета. Благослови их Господь, я бы ни за что на свете не пропустил заседание комитета, а что касается блокады, то на данном этапе войны три-четыре дня ничего не решают, и мои кости в порядке [43], – Помолчав, он добавил: – И все же, Богом клянусь, хотел бы я уезжать без этого проклятого дурного предзнаменования. Такие вещи могут совсем выбить человека из колеи. Ведь с этим егерем было покончено: он бы и одного раунда не продержался. И даже если бы он вышел к отметке, Бондену достаточно было лишь толкнуть его, чтобы он упал и больше не поднялся.

Стивен давно знал, что бесполезно бороться со этой слабостью обычных суеверий: ни один моряк, которого он когда-либо знал, даже самый выдающийся, даже полный адмирал во всем великолепии золотых галунов, в таком случае никогда бы не поддался доводам рассудка, какими бы красноречивыми они ни были. Поэтому он остановился и сказал: