ГородоВой - Назар А.. Страница 7

Во мне медленно, как сталактит, зреет внутренний вопль – он далеко, или близко, но отделён прозрачной непробиваемой, вообще не видимой перегородкой. Он был бы огромен и раскалён, как взрывной гриб, если б вырос, если вырастет, он убьёт меня так же: на атомы – изнутри. Но я пока не даю. Он будет бессмысленен и бесполезен, в нём нету смысла, во мне нету силы – в вибрирующем организме, стукнутом чем-то здоровым, твёрдым, тяжёлым, полным какой-то мутной и аллергенной пыльцы. Я незаметно ни для кого умру от внутреннего воплеизлияния… Я иду за ними, зная, что ничего больше не придумаю, никак не остановлю и ничего не скажу.

В холле я вновь обгоняю её. Меня покидают рациональные реакции. Я встаю на колени. Потом – сперва по лицам людей, а после внутри – понимаю, что превратился в мальчика. Я не на коленях, я уменьшился – хотя моё тело не чувствует изменений, мне кажется, покажи мне сейчас меня или посмотри я сам на себя, а не на неё, я б увидел того же, кого с утра в зеркале. И разум, вроде бы, остаётся как был… (кто поручится за это?). А изменения – изменения – дело времени. Может быть, пары секунд…

Я смотрел на неё, она достала из кармана маленькую чёрную вещь, вроде фишки от домино или двух плиток из того коридора, в который уехала, будучи моей, уменьшенных до двух плиток шоколадки, развернула ладонь ко мне, показывая – не знаю, что я должен был понять. Какая-то чёрная метка? Связано с тем, что у женщины никогда – не было – детей – так мне казалось (что связано). А может просто единственная вещь, оказавшаяся в кармане – чтоб протянуть её незнакомому ребёнку, зачем-то подошедшему и скребущему взглядом её.

Следующее, что всплывает где-то от лба до макушки – и это не мысль, это знание – я следующий.

Мне нужно подняться по лестнице, туда, где лежал мальчик и ловил рыбу в лестничной пустоте. Мне нужно… занять его место? Не знаю. Это мне высветят – там, от лба до макушки – когда доберусь.

Мне нужно ловить людей, отправляющихся вниз. И надеяться. Почему-то именно вниз. Что когда-нибудь… Как-нибудь… Каким-либо из своих сраных вечных манёвров… он привезёт меня в более выгодную ситуацию…

* * *

Снеговик, беременный птицей,

вмёрзшей в его живот,

потечёт в подвал по весне,

снова станет водой и птицей.

И, хотя, когда я просила:

«Полети, отнеси, от меня…»,

я имела ввиду не это,

незнакомый тебе солдат,

обернётся ровно в ту сторону,

где наш дом, в тот момент, когда

последняя капля снеговика

упадёт из верхнего мира

в нижний.

Дом, беременный человеком,

отпускает его погулять,

даже не подозревающим,

что у него есть брат –

единоутробный, в стене

бетонной людьми посеянный,

как зерно – никогда не родится,

никогда не взойдёт, хотя

и погиб, как зерну полагается.

Ну а ты – то, что ты выходишь,

ведь не значит, что ты рождён.

Дом не знает, вернёшься ли ты

нынче вечером и когда-то.

Снеговик, беременный птицей,

вмёрзшей в его живот,

потому что ребёнок думал:

это как с заморозкой покойников

по науке, как с заморозкой

в морозилке продуктов, что

по весне они оживут,

но для этого им нужно тело,

сохранённое. Снеговик

потечёт в подвал, ты посмотришь

на меня через ели, вёрсты,

ЛЭП, дома, рельсы, гаражи

и чего-там-ни-есть-ещё

и совсем не заметишь, как

получилось, что ты течёшь

по солёной капле – в подвал,

ты поселишься там до зимы,

когда можно будет замёрзнуть

и багровым снеговиком

поплестись в дом, беременный мной.

У меня в подвале вода,

а в воде – всё ещё – птица,

не гниёт, не идёт ко дну,

только спит – много-много дней.

У меня в стене живёт брат,

по ночам что-то мне рассказывает,

может, просто воспоминанья,

может, просит найти, отомстить…

Я не знаю, кого искать,

я к зиме жду тебя домой.

У меня в подвале вода,

чистая, а на ней – птица,

не идёт ко дну, не меняется,

но и не оживает вновь.

Погода для стариков

Старик был немногословен внутри себя и снаружи. Он был хмур своим горбатым носом, своей смуглой – не пойми в кого – кожей, своими нечёсаными, нестрижеными, так и не поседевшими волосами, конечно же, хмуро-чёрными, тоже не пойми в кого, своим выражением глаз и бровей, угадайте, какого цвета, вечно будто прищуренных глаз, потому что на них свисали обленившиеся к старости веки, вечно тяжёлых бровей, ещё, впрочем, бодро двигавшихся и тоже не собиравшихся седеть, своим сухим и ещё прямым телом. По ночам он выходил из дома со свёртком, авоськой или пакетом и брёл к реке, тёкшей через его конец города. Река лежала на камнях, земле и асфальте так же хмуро, как он. Она неохотно бралась отражать городское небо, стройки и что бы то ни было, попадавшее в область, которую ей отражать полагалось. Может, поэтому они со стариком сжились и друг друга воспринимали комфортно.

Придя к берегу, нужно было перебираться на остров. Для этого у старика был плот, спрятанный между стенкой сарая и раздевалкой, которыми никто не пользовался, или закинутый на их крышу, или прикрытый брезентом где-нибудь на берегу, смотря по тому, как быстро сопрут предыдущий плот. Для ночей, когда обнаруживалась кража, подходили обломки забора или какой-нибудь выброшенный со стройки контейнер.

Перебравшись, старик осматривался, проверял взглядом и берег, оставленный им, на предмет бомжей или пьяных компашек, проверял островные деревья, башню и сонных уток и, если он был единственным здесь, начинал разыскивать или просто ждать девчонку. Та могла быть в башне, могла гулять в деревьях, могла кормить или гладить уток, которые, как известно, жрут даже во сне, могла плавать где-то рядом, тоже его поджидая, могла сидеть где-нибудь, разведя для них с ним костёр, хотя он сто раз предупреждал так не делать, могла сидеть и не разведя, но всё равно поджидая. Когда она умерла, он точно не знал, она не производила впечатление существа, живущего много столетий, равнодушного, умудрённого и холодного, если только её внутренность не осталась такой же, как в возрасте, когда она стала кем стала. Не знал он точно и кем она стала, то есть как умерла, была ли она утопленницей по собственной воле или случайной.

Она любила журналы для молодёжи и женщин, любила косметику и побрякушки, одежда, в которой он встретил её впервые, была современной, шмотьё её тоже интересовало, но умеренно, любила животных, они не боялись её (но и не льнули, что было ему почему-то слегка приятно), любила слушать всех тех, кого слушает современная молодёжь, по крайней мере, подаренный им айфон был забит у неё музыкой и видео, правда, пользоваться им она могла лишь при встречах с ним, ведь надо было где-то его хранить и подзаряжать, позвонить или написать своим она не пыталась, кажется, мёртвым это запрещено, как и разговаривать. Потому они молча сидели и слушали взглядом, она иногда улыбалась, он этого не умел. В своих пакетах и свёртках он приносил ей журналы, косметику и бирюльки, она игралась с этим, потом зарывала где-то на острове или под водой. Или просто прятала в башне. Еды ей не требовалось. Её имя, как и всё остальное, произнести она не могла, да ему, по большому счёту, и не было любопытно, своё он не называл, потому как зачем, если им всё равно не воспользуются, или просто сам не считал это важным. Перед утром он отправлялся обратно, чтобы успеть немного поспать, потому как всё ещё работал. Ночи старался не пропускать, она тоже, в основном, всегда оказывалась на месте.

Так продолжалось, пока не надумали строить молл.

Торговый центр должен был занимать собой небольшой район, включить в себя реку, её кусок, так, чтобы она текла между магазинов и кинотеатра, ресторанного дворика и детской комнаты, в общем, текла внутри. Остров и его утки как раз превратились бы в контактный зоосад, а по реке организовалось движение на лодках, ближайшие дома встроились бы фасадом во внешнюю стену молла, чтоб выходить из них прямо в него, а два или три из них полностью оказались внутри.