Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий. Страница 9

М-да… Дела…

Хлопнула входная дверь.

— Барин! Гришка пришёл! — донёсся крик Ерофеича.

— Пусть заходит, — отозвался я и вытер руки о ветошь.

Занавеска отдёрнулась, и в горницу ступил тот самый ночной стрелок.

При дневном свете он был ещё здоровее, чем казался в темноте. Косая сажень в плечах, борода окладистая, с рыжиной, лицо — обветренное, замкнутое, словно вырубленное из дубового полена. Руки — как лопаты. Тулуп нараспашку, ушанка набекрень, за поясом — топор, под тулупом — нож в кожаных ножнах. На плече — ружьё, и я с профессиональным интересом его рассмотрел: штуцер, кремневый, старый, но вылизанный до блеска. Приклад потёрт так, что дерево лоснилось. Это ружьё стреляло часто, и хозяин его явно любил.

В горнице Ерофеича, и без того не хоромной, Гришка смотрелся примерно как медведь в курятнике. Задел макушкой притолоку, поморщился, пригнулся.

Остановившись возле стола, он оглядел стол с разложенным на нём оружием. Взгляд задержался на бурдыкинском штуцере, последовало уважительное хмыканье. Его я расшифровал, как нечто среднее между «вот же хлыщ столичный, пользоваться-то умеет» и «а ведь не промах, оказывается, барин-то». Мне почему-то захотелось, чтоб этот звук означал второе.

— Григорий, значит, — сказал я. — Проходи, садись.

Гришка сел на лавку, и лавка жалобно скрипнула под его весом. Ружьё он аккуратно прислонил к стене, снял ушанку, пригладил волосы и выжидательно уставился на меня.

— Леса здешние знаешь? — я посмотрел ему в глаза.

Гришка фыркнул.

— Почитай сорок лет в них зверя добываю.

— И сейчас? С мертвяками?

— А что мертвяки, — Гришка пожал плечами, отчего тулуп заходил ходуном. — Жрать-то надо.

— Стало быть, зря мужики боятся в лес идти?

Гришка помолчал. Потёр подбородок.

— Не зря, — сказал он наконец. — Непокойцев в лесах полно. На открытой местности они днём не шибко шустрые, особливо когда солнышко пригревает — ползают, как сонные мухи. А в лесу, под деревьями, в тени — только так шныряют. Свежие, те вообще резвые.

— Но ты же ходишь.

— Так что ж теперь, не жрать, что ли? Жрать-то надо.

Я посмотрел на охотника внимательнее. Либо он непроходимо туп, либо храбр до безумия, либо — и это, пожалуй, вернее всего — настолько привык к опасности, что считает её чем-то вроде погоды. Идёт дождь — возьми зонт. В лесу мертвяки — возьми ружьё.

— Ладно, — сказал я. — Понятно. Получится брёвна на частокол заготовить?

На лице Гришки мелькнуло выражение, которое можно было перевести примерно как: «а чего ж ты, барин, перед мужиками-то выделывался, ежели теперь у меня спрашиваешь?».

Но вслух он сказал другое:

— Получится. Ежели языками не чесать. Четверо рубят, двое сторожат, как вы, сталбыть, и говорили.

— А чего ж вы до сих пор частокол на справили?

Гришка скривился и покосился в направлении деревни за окном.

— С кем? С этими? — в голосе было столько презрения, что его можно было мазать на хлеб вместо масла. — Им только под жениными юбками сидеть, а не по лесам мертвяков гонять. На приманку разве что сгодятся.

Я поймал себя на том, что мне нравился этот мужик. Грубый, как наждак, тёплый, как камень. Но дело знает. И мертвяков не боится. А в моём нынешнем положении это стоит дороже любых манер.

— Ладно, — сказал я. — Давай так, Григорий. Подумай, куда лучше идти. Чтоб и недалеко, и лес подходящий.

— Чего тут думать, — Гришка глянул в окно на солнце, прикинул что-то. — За мельницей, верста с небольшим, ельник хороший. Стволы ровные, для частокола — самое то. Дорога есть, телега пройдёт. Непокойцев я там видал, но немного.

— Добро. Через час выдвигаемся.

Гришка посмотрел на солнце ещё раз.

— Ежели не телиться, — сказал задумчиво, — к вечеру обернёмся с первой партией. На весь забор не хватит, но дырки залатаем.

— Годится. Ну, иди готовься.

Гришка встал, нахлобучил ушанку, ещё раз обвёл взглядом стол с оружием, кивнул, развернулся и вышел.

Я остался один.

Посидел с минуту, разглядывая свой арсенал. За печью Марфа гремела посудой — обиженная, небось, что барин не позавтракал. Из-за двери доносился голос Ерофеича, распекавшего кого-то. Со двора — стук топоров. Звуки живой, работающей деревни. Может, и не такой уж мёртвой.

Я решительно отодвинул оружие и поставил перед собой миску с кашей. Потому как если помирать мы нынче не собираемся, то нечего и голодным ходить.

А помирать сегодня в мои планы не входило.

Глава 5

К назначенному часу во дворе Ерофеича собрался мой отряд.

Я оглядел его и испытал чувство, которое, вероятно, испытывал Суворов, когда ему в очередной раз присылали пополнение из необученных рекрутов. С той разницей, что Суворову вместе с ними хотя бы выдавали ружья…

Четверо мужиков, не считая меня и Григория, стояли кучкой, переминались с ноги на ногу и старались не смотреть в сторону ворот. Вооружены были кто чем. У одного топор, у другого — вилы, третий сжимал какой-то древний мушкет, при взгляде на который хотелось перекреститься: ствол побит ржавчиной, приклад треснут и замотан бечевой, кремень в замке сидит криво. Четвёртый — тот самый дед с рогатиной, которой впору мамонта добывать, а не на мертвяка ходить…

Ерофеич суетился рядом, как наседка при цыплятах, и счёл нужным представить каждого.

— Вот, барин, это Степан Кузьмич, — ткнул в тощего жилистого мужика с топором. — Плотник, руки золотые, из топора кашу сварит. — Степан хмуро кивнул. — Это Тимоха, Аниськин сын, — парень лет двадцати пяти с вилами, бледный, как полотно, посмотрел на меня исподлобья. — Здоровый бычок, силы немереной, только робкий маленько. — Тимоха покраснел и уставился в землю. — Это Петруха, — представил он мужика с мушкетом, бородатого, средних лет, с простодушным лицом деревенского дурачка. — А это дед Игнат, — дед с рогатиной, — его вы, барин, и сами уже знаете.

— Знаю, — подтвердил я. Деда Игната, с его матерным лексиконом и боевой рогатиной, забыть было трудно.

— Петруха, — сказал я, разглядывая мушкет. — Ты из этого хоть раз палил?

— А то, — Петруха приосанился. — Дедов ещё мушкет-то. На Покров вот надысь стрельнул, ворону пугнуть…

— Попал?

— В ворону-то? Не. Не попал. Но напугал — страсть!

— Ясно. Без команды не стрелять, в мою сторону даже не целиться. Понял?

— Понял, барин, как не понять…

Да уж. Тот ещё отряд собрался…

За забором стояли две лошадёнки, впряжённые в телегу. Из тех, про которых говорят «кожа да кости», и это не было преувеличением — рёбра проступали так отчётливо, что по ним можно было изучать лошадиную анатомию. Одна меланхолично жевала оглоблю. Вторая стояла, понурив голову, и всем своим видом выражала смирение перед тяготами бытия. Телега была им под стать — рассохшаяся, скрипучая, с бортом, подвязанным верёвкой.

Я закатил глаза, вздохнул и повернулся к Григорию.

— Ну что. Пойдём, что ли?

Тот кивнул. Слов Григорий тратил примерно столько же, сколько эти лошадёнки — овса. То есть самый минимум.

— Ворота! — крикнул я.

Створки со скрипом разъехались. Прежде чем выйти, я обернулся к Ерофеичу, который маячил у ворот с видом матери, провожающей сына на войну.

— Ерофеич. Чтоб не меньше двух человек следили за округой. Особенно — за проломом. Увидите мертвяка — в набат!

— Сделаем, барин, не извольте беспокоиться!

— И пролом чтоб заделали, пока нас нет. Нормально заделали, а не телегой подпёрли.

— Уже, уже делают!

— Ну, хоть что-то.

Мы вышли за ворота.

Странное чувство. Внутри частокола, каким бы гнилым он ни был, существовала иллюзия безопасности. Тонкая, хлипкая, как сам забор, — но была. Здесь, снаружи, её не стало. Открытое поле, за ним — стена леса, а между ними — ничего, кроме вытоптанной дороги и божьего промысла.

Мужики это тоже почувствовали: Тимоха побелел ещё сильнее, Степан перехватил колун поудобнее, Петруха нервно погладил свой мушкет, будто тот мог его утешить. Дед Игнат сплюнул и пробормотал фразу, цензурными в которой были только предлоги. Один Григорий шёл как шёл — размеренно, спокойно, ружьё на плече, шаг вразвалочку. Для него это была не вылазка в полный опасностей лес, а обычный рабочий день.