Сын часовщика - Бальцано Марко. Страница 4

– Гулял.

– Иногда люди заходят в мастерскую, даже если не собираются ничего покупать.

– Что ты имеешь в виду?

Он поморщился, не отвлекаясь от работы.

– Ты уже поужинал, папа?

– Хлеб с сыром, больше ничего не хотелось.

Я встал рядом с ним. Он называл инструменты, а я подавал их. Он проговаривал вслух, как починить ту или иную деталь, а я слушал, стараясь запомнить. Он вынул фотографию из крышки карманных часов: двое молодых людей в военной форме. Я представил, что они погибли в боях на Карсте, и эти часы принадлежали убитому горем отцу.

– Полночь, – вдруг сказал он, убирая все вещи в ящик. – Лучше пойдем спать.

Рано или поздно я наберусь смелости. Его молчание и упрямство перестанут меня пугать. Я спрошу его о матери, заставлю все выложить и отвести меня к ней.

Я последовал за ним в спальню. Он лег на сторону жены, рядом с фаянсовым тазом для умывания. Я рухнул рядом, даже не сняв грязной одежды. Мы спали в одной кровати, чего раньше никогда не случалось. Когда за окном забрезжил рассвет, я услышал, как он разговаривает во сне.

Все лето я провел с Тонетти и чернорубашечниками, шатаясь по городу и за его пределами. Нашими мишенями были рабочие и их союзы. План всегда один и тот же: провокация и избиение. В Пулу мы приехали на трех грузовиках – целый взвод. Встали перед дверями Рабочей палаты и в конце концов выломали их. В те годы профсоюзные лидеры только и делали, что объявляли забастовки и собирали народ на площадях. «Мы научим вас родину любить!» – кричали мы им. В мгновение ока начиналась драка. Мы почти всегда были лучше вооружены. Владельцы фабрик и страховых компаний раскошеливались, лишь бы мы взяли на себя грязную работу и навели порядок. Никакой больше красной угрозы, никаких славяшек – только итальянцы. Именно этого они и хотели и как бывалые люди понимали – за подобные услуги надо платить щедро. Но это было не так просто. Рабочие тоже умели защищаться, и не раз мы рисковали быть избитыми до полусмерти. В Монфальконе нам чуть не выкололи глаза досками с гвоздями – на икре у меня до сих пор остался длиннющий шрам. В тот день их было куда больше, чем мы ожидали. Они окружили нас, и трое прижали меня к стене, избивая, пока я не потерял сознание. Только после нескольких выстрелов в воздух товарищи смогли затащить меня в грузовик, и мы сбежали – иначе бы нам не выжить. Но обычно мы нападали первыми, оставляя противника истекать кровью и в самых стойких вливая касторку [12].

С чернорубашечниками я с каждым днем становился все в большей степени фашистом и начинал верить по-настоящему. Один эпизод запомнился мне лучше всего. Мы бездельничали в баре после обеда, пили пиво, сидя плечом к плечу и почти не разговаривая. Вдруг Тонетти кивнул мне, чтобы я следовал за ним. Он сел на мотоцикл, я – сзади. Я даже не знал, что нужно будет делать, просто повиновался. Мы затаились на виа делла Мадоннина, возле Сан-Джакомо, рабочего квартала, где жили только те, кто нас ненавидел. Тут всегда надо было смотреть в оба.

– Пошли, проследим за теми детьми, – сказал он, опуская подножку мотоцикла.

– Зачем? – спросил я, не понимая.

Дети возвращались с экскурсии – рабочие кооперативы часто их устраивали. Их была толпа, они шумели и смеялись. Шли по четыре человека в ряд, перекрывая улицы. Родители ждали их у фонтана в сквере, окруженном лавровыми кустами. Мы обошли детей и направились к ним. Мы начали оскорблять их, ускоряя шаг и не сводя с них глаз. Они даже не успели понять, что происходит. Воспитательницы резко схватили малышей, пытаясь прикрыть им глаза руками. Мы безжалостно избили нескольких отцов на глазах у их плачущих детей. Приехали карабинеры: встретились с нами взглядами и не сказали ни слова. Они стояли неподвижно, пока мы не ушли.

Пока я не надел черную рубашку, моя жизнь была полна лени и спячки, когда я только и делал, что убивал время и мучил голубей: я ловил их в городских парках и тряс за лапы вверх тормашками, а потом отрывал им головы. Они еще долго били крыльями, а я смотрел на их тельца, будто это были измученные души. Фашисты же никогда не уставали: тренировали мальчишек, спорили в подвале, пили, говорили о женщинах. Для них быть частью группы было естественно, и я с тех пор, как присоединился к ним, больше не проводил дни в одиночестве. Один из них постоянно твердил, что нужно заботиться о своем теле, тренировать его, делать сильнее, и я начал заниматься вместе с ним гимнастикой и тягать гири целыми днями. «Скоро рубашка обтянет твою накачанную грудь, фашизм сделает тебя настоящим мужчиной», – говорил он.

Дома, чтобы успокоить отца, я говорил, что ходил искать работу. Все вакансии, которые находил он, я отвергал, даже не рассматривая. Я жил за его счет и полагался на чувство товарищества своих новых братьев, особенно когда наступало время обеда.

– В Сплите убили итальянских моряков. Завтра будь на виа Кардуччи! – приказал мне однажды в июле Тонетти, прибежав, запыхавшись к порогу моего дома. – Идешь со мной и моим отцом.

Секретарь фашистской ячейки Триеста, Франческо Джунта, орал в мегафон, что город устал, что эти несчастные моряки требуют мести и что расизм по отношению к славянам – закон природы.

– Итальянец по определению – антиславянин; а тот, кто им не является, значит, заодно с этой расой! – вопил он.

Чернорубашечники аплодировали, площадь Единства все больше заполнялась народом. Нас были сотни, и я чувствовал себя в безопасности среди чернорубашечников.

Он еще даже не закончил речь, как началась первая потасовка: итальянцы и славяне били друг друга голыми руками, дубинками, палками. Некоторые в страхе пытались убежать, прохожие прятались в переулках и подъездах. Узнав, что во время митинга убили итальянского повара, Джунта начал подстрекать толпу двинуться на Народный дом [13]. Как только слух разнесся, со всех сторон – с виа Рома, виа Данте, виа Сан-Спиридоне – хлынули новые отряды чернорубашечников.

Тонетти сунул мне в руку камни:

– Давай бросай!

Я кивнул, но не мог пошевелиться. Уставившись на него, я стоял как вкопанный. Тогда он холодно и уверенно достал пистолет, приставил к моему животу и приказал бросать. И я начал. Словенцы – бросок. Хорваты – бросок. Итальянцы – бросок. Австрийцы – еще бросок… Каждый брошенный камень выгонял из меня страх, что моя мать могла быть там внутри.

Полиция и карабинеры, стоявшие по периметру площади, даже не пошевелили пальцем: они все были либо за нас, либо боялись. Вдруг из окна отеля «Балкан» кто-то швырнул бомбу, которая взорвалась в толпе. Тогда мы собрались с духом и быстро выломали двери. Канистры с бензином доделали остальное. Мы облили им все: мебель, ковры, лестницы. Пламя мгновенно охватило фасад. Все горело. Я чувствовал, как лоб раскаляется, глаза наливаются кровью, я выкрикивал слова, которые не помню. Так громко, что надорвал голос.

Раньше я никогда не замечал Народный дом, хотя он был огромен. Никогда не обращал внимания на библиотеку, ресторан, отель внутри, на словенцев, которые ежедневно входили и выходили. Есть вещи и люди, с которыми ты живешь рядом всю жизнь, но по-настоящему видишь их только тогда, когда они уже горят.

С боковых улиц участились выстрелы, и с верхних этажей, держась за руки, выпрыгнула пара. Лучше разбиться о мостовую, чем сгореть заживо. Я часто вспоминаю этот полет вниз: мне не раз снилось, что я умираю так же – с любимой женщиной.

Воздух с каждой секундой становился все более удушливым. Я обвязал рот платком, чтобы продолжать драться. Руки и плечи болели от напряжения. Языки пламени поднимались все выше. Вдвадцатером мы перекрыли дорогу пожарным, перерезали их шланги. Безумное возбуждение заглушалось только при мысли, что горит часть моего города. Я снова слышал голос отца: «Триест принадлежит всем». Чувствовал его руку, крепко сжимающую мою.