Вивариум - Стариди Сергей. Страница 2

Маша подняла руку. Костяшки пальцев побелели. Она постучала. Два раза. Тихо, деликатно. Стук просителя. Стук мыши, которая сама пришла к коту, потому что считает себя хитрее.

— Войдите! — голос из-за двери прозвучал с наигранной деловитостью, но в нем слышалась та самая дребезжащая нотка, которую она ждала. Вибрация желания.

Маша нажала на тяжелую латунную ручку. Металл был теплым, засаленным от тысяч прикосновений. Дверь подалась с мягким, жирным скрипом. Ловушка открылась. Она шагнула внутрь, и тяжелый запах старой бумаги и сладкого гниения ударил ей в лицо, как пощечина.

Щелчок замка прозвучал в ватной тишине неестественно громко. Это был звук герметизации. Словно люк батискафа задраили, отрезав путь к поверхности, к кислороду.

Маша прижалась спиной к двери, чувствуя лопатками холодное дерево. Здесь, внутри, воздух был другим. Он был густым, неподвижным и теплым, как в инкубаторе для роста бактерий. Кабинет Игоря Петровича был царством мертвой целлюлозы и биологического распада. Стеллажи, забитые томами, которые никто не открывал годами, нависали над столом, создавая акустическую глухоту. Пыль здесь не летала — она висела взвесью, сверкая в луче света, пробивающемся сквозь грязное окно, как микропластик в океане.

Но главным был запах. Это был сложный, тошнотворно-сладкий букет. База — старая, высыхающая бумага. Нота сердца — дешевый растворимый кофе, въевшийся в обивку стульев. И верхняя, самая агрессивная нота — его парфюм. Тяжелый, амбровый, с оттенком перезревшей дыни, призванный замаскировать естественный дух увядающего мужского тела.. Запах старости, которую пытаются забальзамировать заживо.

Машу замутило. Желчь подступила к горлу, горькая и горячая. Она судорожно глотнула, загоняя ее обратно. «Не дыши носом, — приказала она себе. — Дыши ртом. Пробуй воздух на вкус, но не нюхай».

Игорь Петрович сидел за своим монументальным столом, заваленным курсовыми работами, как капитан тонущего корабля обломками. При виде нее он дернулся. Это был рефлекс испуганного грызуна. Его руки метнулись по столу, суетливо сдвигая папки, словно он пытался спрятать нечто постыдное — может быть, порножурнал, а может быть, просто свою никчемность.

— А, Мария... — он снял очки в роговой оправе и начал протирать их краем пиджака. Движения были суетливыми, рваными.

Маша смотрела на него, включив внутренний тепловизор. Она видела не профессора, не заведующего кафедрой. Она видела биологический объект на стадии деградации. Его лицо было рыхлым, пастозным, цвета несвежего теста. На лбу, у линии роста редких, тщательно зачесанных волос, блестела испарина. Липидная пленка страха. Он потел. В помещении было двадцать градусов, но его терморегуляция сбоила от выброса кортизола и тестостерона.

— Проходите, проходите, — бормотал он, не глядя ей в глаза, а сканируя ее силуэт. — Я как раз... гм... просматривал ведомости.

Маша отлипла от двери. Она двигалась плавно, подавляя естественное желание хищника прыгнуть. Ей нужно было другое — мимикрия. Она сделала шаг. Еще один. Каждый шаг — это вторжение в его личное пространство. Она видела, как он напрягся. Как дернулся кадык на его дряблой шее. Он боялся ее. И он хотел ее. Этот коктейль эмоций делал его предсказуемым, как простейший организм под микроскопом.

— Извините, что отвлекаю, Игорь Петрович, — ее голос зазвенел идеально настроенным колокольчиком. Чистый, виноватый, с легкой хрипотцой, намекающей на интимность. — Я знаю, у вас много работы перед сессией.

Она подошла к столу, но не села. Она знала это правило доминирования: кто стоит, тот выше. Но она использовала это иначе. Она стояла, чтобы дать ему возможность осмотреть себя. Она чувствовала его взгляд физически. Это было похоже на прикосновение влажной губки. Взгляд полз по ее коленям, по бедрам, задерживался на пуговицах блузки, поднимался к шее. Он раздевал ее. В своей голове, в этом душном кабинете, он уже разложил ее на столе, сдвинув в сторону ведомости.

Ей захотелось вымыться. Содрать с себя кожу щеткой. Но внешне она осталась безупречной куклой. Она лишь слегка склонила голову набок, открывая шею еще больше. «Смотри. Желай. Страдай».

— Присаживайтесь, Машенька, — он наконец жестом, широким и влажным, указал на стул для посетителей.

Стул был низким. Специально подобранным так, чтобы сидящий оказывался ниже уровня глаз профессора. Мебельная манипуляция. Дешевый трюк для поддержания иерархии. Маша опустилась на сиденье. Она сделала это медленно. Технично. Колени плотно сжаты — поза скромницы. Но в момент, когда она садилась, подол юбки скользнул вверх по нейлону, открыв ноги на пять сантиметров выше колена. Всего на секунду. Вспышка бледной кожи в полумраке кабинета.

Она услышала звук. Влажный, чмокающий звук в тишине. Профессор сглотнул. Его глаза за стеклами очков расширились, зрачки дрогнули. Он зафиксировал этот кусок плоти, как голодная собака фиксирует кусок мяса.

— Итак, — он поспешно нацепил очки обратно, пытаясь вернуть себе лекторский бас, но голос предательски дал петуха. — С чем пожаловали? Вопросы по курсовой? — Стиль у вас... бойкий, но глубины не хватает. Академической, так сказать, основательности.

Он положил руки на стол. Маша уставилась на эти руки. Это были руки женщины в климаксе. Бледные, пухлые, лишенные волос. Кожа была мягкой, как у утопленника, пролежавшего в воде три дня. Ногти были аккуратно подстрижены, но имели желтоватый оттенок — грибок или табак? Эти руки дрожали. Едва заметный тремор. Правая рука накрыла левую, пытаясь унять дрожь.

Маша подняла глаза на его лицо. Теперь она включила «жертву» на полную мощность.

— Я знаю, Игорь Петрович, — она вздохнула, позволив плечам безнадежно опуститься. — В этом-то и проблема. Я... я в тупике.

Тишина сгустилась. Настенные часы громко отсчитывали секунды его падения. Тук. Тук. Тук. Она слышала его дыхание. Тяжелое, со свистом на выдохе. У него наверняка гипертония и забитые холестерином сосуды. Это было тело, которое предавало своего хозяина. И сейчас она собиралась нажать на болевые точки этого тела.

— В тупике? — он подался вперед, навалившись грудью на стол. Пиджак натянулся, рискуя лопнуть по швам. Запах его пота стал резче, ударил ей в ноздри аммиачной волной. — Но почему? Вы способная студентка...

Маша чуть подалась ему навстречу, сокращая дистанцию до интимной.

— Мне негде писать, — прошептала она. — В общежитии... там ад.

Она сделала паузу, давая его больному воображению дорисовать картину. Она знала, что он сейчас представит. Потные тела, скрип кроватей, стоны за стеной. Она видела, как его лицо пошло пятнами. Он возбуждался от одной мысли о чужом разврате. Вуайерист.

— Мне нужна тишина, — закончила она, глядя ему прямо в переносицу. — Мне нужно место, где я смогу... отдаться работе. Полностью.

Слово «отдаться» она произнесла чуть тише. Это был код активации. Игорь Петрович замер. Его влажные пальцы впились в сукно стола. Он понял. Или подумал, что понял. Рыба заглотила наживку. Крючок вошел в мягкое нёбо.

Игорь Петрович начал нервно постукивать пальцами по зеленому сукну. Тук-тук-тук. Аритмия нерешительности. Он боролся с остатками профессиональной этики, как организм борется с вирусом, но иммунитет был ослаблен годами воздержания.

— Знаете, Мария... — его голос стал вязким, словно он говорил с набитым ртом. — У меня есть... место. Дача. Недалеко от города.

Маша не улыбнулась. Улыбка сейчас разрушила бы напряжение. Она лишь медленно моргнула — жест согласия, жест принятия.

— Дача? — переспросила она шепотом. — Но это же... ваше личное пространство.

— Пустое пространство, — поспешно добавил он, махнув рукой. Жест был широким, барским, но ладонь дрожала. — Я там редко бываю. Жена... бывшая жена... любила там ухаживать за розами. А теперь только тишина. И библиотека.

Он запнулся на слове «жена». Фантомная боль ампутированного брака. Маша зафиксировала это: старая рана, в которой можно ковырять пальцем.