Первый свет (ЛП) - Нагата Линда. Страница 33

Несмотря на то, что я отключил всю обратную связь, ноги по-прежнему работают. Я поднимаю правое бедро, выпрямляю колено, вытягиваю стопу. Это сделать довольно легко, и нет никакой боли, но нет и никаких ощущений. Я знаю, что это работает, только потому, что вижу это.

— Что вы чувствуете? — спрашивает Масуд.

— Ничего. Как будто ноги мне не принадлежат.

Я снова увеличиваю мощность сигнала. Примерно на двадцати двух процентах я снова чувствую присутствие ног. На тридцати девяти процентах ноги становятся моими, и я использую обратную связь, чтобы направлять себя, когда ставлю ступню. На шестидесяти четырех процентах я получаю больше обратной связи, чем хотел бы — мои ноги болят. Тем не менее я поднимаю его до ста, потому что хочу знать, что произойдет, что может произойти, если кто-то — или что-то — когда-нибудь получит доступ к системе.

Я готов к боли, поэтому не падаю с криком на пол, когда раскаленный импульс скользит вверх по моему позвоночнику.

Масуд говорит с Джоби.

— Сбрось максимум системы на восемьдесят пять. Нет. Ему не понадобится более тонкая проприоцепция, чем эта. Делай.

Полоса остается прежней, но боль отступает. Я чувствую, как в ушах колотится сердце. Масуд снова говорит, но его взгляд по-прежнему прикован к планшету, поэтому мне требуется секунда, чтобы понять, что он обращается ко мне.

— Проприоцепция — это ощущение телом положения своих конечностей. Чем выше мощность сигнала, тем более детализированным будет ваш контроль над протезами.

— И тем больнее будет?

Он хмурится.

— Это первое поколение. Процесс передачи сигнала будет улучшен.

— И сейчас это охуенно потрясающе, — говорю я ему, потому что это правда. И всё же я заметил недостаток. Я хлопаю по органическому бедру. — Вот здесь есть какое-то устройство, которое генерирует мощность сигнала, верно?

— Оно не в вашей ноге. Оно внутри протеза. Мы отрегулировали выход. Вы не сможете себе навредить.

— Но это всего лишь программное исправление, верно? А программы взламывают. Есть ли способ залезть туда и настроить устройство так, чтобы оно физически не могло сгенерировать сигнал, достаточно сильный, чтобы сжечь мою нервную систему?

Его каменное выражение лица говорит о том, что это не тот вопрос, который он хочет обсуждать.

— Это первое поколение, — напоминает он мне. — Со временем система улучшится.

К ходьбе я возвращаюсь в воскресенье. Первые пару дней даются тяжело — не из-за каких-либо проблем с моими ногами, а потому, что мышцы спины, таза и бедер атрофировались от бездействия. Я усердно работаю на физиотерапии и трачу дополнительные часы на ходьбу по всей больнице. Мягкие подошвы моих титановых ступней издают тихое пощелкивание по виниловому полу, и я становлюсь сильнее.

К четвергу я учусь справляться с лестницами, поэтому ускользаю на лестничную клетку, где тренируюсь подниматься и спускаться. Никто не приходит меня проверять физически, но контрольный рукав дает медперсоналу знать, где я нахожусь и как у меня дела.

Через час в моем оверлее всплывает сообщение от Командования, оповещающее о приоритетном письме, доставленном на мой военный адрес. На полпути вверх по лестничному пролету я останавливаюсь, чтобы прочитать его. В письме содержатся приказы о моем следующем назначении. Мое пребывание в Армейском медицинском центре Келли подошло к концу.

Мы с Лиссой разговаривали каждый вечер с тех пор, как она вернулась в Сан-Диего. Мы говорим о ее работе, и она всегда хочет, чтобы я рассказывал ей об успехах моей терапии. Но мы говорим и о других вещах: о наших родителях и друзьях, о забавных случаях, о глупости политики, о том, кто женится, а кто разводится... о чем угодно, кроме нас самих. Она больше не приезжала ко мне, и я всё еще не знаю, на каком свете мы находимся.

Я сижу на ступеньках, вдыхая вонь бетона и спертый воздух. Где-то внизу раздаются шаги, со скрипом открывается дверь, с грохотом закрывается, а затем наступает тишина.

Я фиксирую взгляд на иконке Лиссы, и мой оверлей пропускает к ней звонок. Через несколько секунд в моих ушах раздается ее голос.

— Привет, Шелли. — Она звучит удивленно и немного тревожно. Это не наше обычное время для разговоров.

— Лисса, я знаю, что ты на работе...

— Не переживай.

— Я только что получил приказ. Меня переводят.

— О боже. Когда? Куда?

— В понедельник.

— В понедельник?

— Я еду недалеко. Просто в какой-то киберлагерь к западу от Остина. Но это будет шесть недель без каких-либо контактов с внешним миром.

— Они имеют на это право?

— Это армия. Они могут делать то, что хотят.

— Но ты же говорил, что получишь отпуск!

— Не сложилось. Может, не хватило времени. Может, они боятся, что если выпустят меня на улицу больше чем на пару дней, я разозлюсь на какого-нибудь придурка и вышибу из него дух своими новыми кибернетическими улучшениями.

— Это не смешно.

Я делаю глубокий вдох. Сейчас или никогда.

— Мне дали увольнительную на выходные.

— Что это значит?

— У меня выходные. Я могу уйти из больницы. Но я должен оставаться в окрестностях Сан-Антонио, так что не смогу прилететь в Сан-Диего...

— Ты бы всё равно не прошел контроль в аэропорту со всем этим железом.

— Ха, да. Никогда об этом не думал. Но Лисса, ты можешь приехать сюда. Мы можем снять номер в отеле.

Она молчит несколько секунд. Затем спрашивает:

— А как же твой оверлей?

И я знаю, что сейчас выиграю.

— Об этом нам беспокоиться не нужно. Когда я в увольнительной или в отпуске, запись прекращается. Это всегда было прописано в контракте. GPS будет работать, но на этом всё. Так что приезжай. Пожалуйста. Завтра. Меня отпустят в полдень.

— Завтра пятница, — удивленно говорит она.

— Да. У меня длинные выходные. У нас будет время до утра понедельника. Пожалуйста, Лисса. Пожалуйста, пожалуйста, приезжай.

Она тихо, гортанно смеется.

— Шелли звучит голодным.

— Шелли просто умирает.

— Ладно, малыш. Сними нам номер в отеле. Я заберу тебя из больницы в полдень. А теперь брысь. Мне нужно поговорить с начальницей и забронировать билеты.

Масуд назначил ежедневную оценку моих успехов, поэтому каждый день в 14:00 у меня по расписанию физиотерапия, но до этого времени я предоставлен сам себе. Так что я возвращаюсь на свой этаж и пристаю к медсестрам с просьбой посоветовать по-настоящему хороший отель. Они с удовольствием включаются в игру, и вскоре мы сходимся на роскошном люксе с видом на озеро Трэвис.

Затем я удаляюсь в свою палату и достаю повседневную форму, которая висит в шкафу с самого дня доставки. Если всё пойдет хорошо, на этих выходных одежда мне особо не понадобится, но мне нужно в чем-то выйти из больницы — и я знаю, что у какого-нибудь зоркого начальника в цепочке командования случится аневризма, если меня увидят выходящим из госпиталя в одной лишь армейской футболке и шортах.

Поэтому впервые я примеряю форму.

Сидит она безнадежно. Уверен, Масуд знает мой новый рост до миллиметра, а вес — до грамма, но между его записями и моим профилем для формы явно произошла какая-то нестыковка. На мне одежда, сшитая для человека, которым я был раньше.

Глядя на мешковатую форменную рубашку в маленькое зеркало в ванной, я осознаю, как сильно похудел. С брюками дело обстоит еще хуже. Они выглядят пустыми там, где болтаются поверх моих титановых костей, и, учитывая, что мои ноги стали как минимум на два дюйма длиннее, чем раньше, брюки оказались слишком короткими. То же самое и с туфлями. Мои новые ступни длиннее от пятки до носка, чем их прежняя органическая версия, а еще они у́же.

Раздражение заползает в мозг. Я сразу же заказываю брюки подлиннее, но не представляю, что делать с туфлями — не то чтобы мне теперь вообще нужна была обувь, но она часть формы, а я никогда не слышал об исключениях в уставе для солдат с кибер-ступнями.