Дело Ливенворта - Грин Анна. Страница 4

– Нет, сэр.

– В котором часу вы легли спать?

– Думаю, около одиннадцати.

– Слышали ли вы в доме какой-нибудь шум до или после этого времени?

– Нет, сэр.

– Стало быть, сегодняшнее открытие было для вас полной неожиданностью?

– Да, сэр.

Когда дворецкого попросили дать более подробный отчет об обстоятельствах этого открытия, то он сообщил, что до тех пор, пока мистер Ливенворт не явился к завтраку после звонка колокольчика, в доме и не возникало подозрений, что произошло что-то неладное. Даже тогда они некоторое время выжидали, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Однако минуты шли одна за другой, а мистер Ливенворт все не появлялся, и мисс Элеонора встревожилась. Наконец она вышла из комнаты, где подавали завтрак, сказав, что пойдет посмотреть, в чем дело, однако вскоре вернулась в сильном испуге, сообщив, что стучала в дверь дяди и даже звала его, но ответа не получила. Тогда сам дворецкий и мистер Харвелл поднялись наверх, вместе попробовали открыть обе двери библиотеки и, обнаружив, что они заперты, взломали одну из них, где и нашли мистера Ливенворта – как он уже и говорил, сидящим за столом, мертвым.

– А дамы?

– О, они последовали за нами и вошли в комнату, и мисс Элеонора лишилась чувств.

– А другая – мисс Мэри, кажется, так ее зовут?

– Я не помню. Я был так занят тем, что носил воду, приводя в чувство мисс Элеонору, что не обращал внимания, что происходило со второй леди.

– Хорошо. А через какое время мистера Ливенворта перенесли в соседнюю комнату?

– Почти сразу же, сэр, как только мисс Элеонора пришла в себя, а это случилось едва вода коснулась ее губ.

– Кто предложил перенести тело?

– Она, сэр. Как только мисс Элеонора встала, то подошла к нему и, взглянув, содрогнулась, а затем, позвав меня и мистера Харвелла, велела перенести тело мистера Ливенворта и положить на кровать, а также послать за доктором – что мы и сделали.

– Подождите, леди пошла с вами, когда вы направились в другую комнату?

– Нет, сэр.

– Что же она делала?

– Осталась у стола в библиотеке.

– Чем была занята?

– Не могу сказать, она стояла ко мне спиной.

– Как долго мисс Элеонора там оставалась?

– Когда мы вернулись, ее там уже не было.

– Не было у стола?

– Вообще в комнате.

– Хм! А когда вы увидели мисс Элеонору снова?

– Почти сразу. Она вошла в библиотеку, когда мы выходили.

– Было ли что-нибудь у нее в руках?

– Не обратил внимания, сэр.

– Вы не заметили, исчезло ли что-нибудь со стола?

– Мне и в голову не пришло смотреть, сэр. Стол меня не интересовал. Я думал лишь о том, чтобы поскорее привести доктора, хотя и понимал, что это бесполезно.

– Кто остался в комнате, когда вы покинули ее?

– Кухарка Молли, сэр, и мисс Элеонора.

– Но не мисс Мэри?

– Нет, сэр.

– Хорошо. Есть ли у присяжных вопросы к этому человеку?

В тот же миг почтенная коллегия оживилась.

– Я хотел бы задать парочку, – воскликнул худощавый, суетливый человечек с изможденным лицом, которого я прежде уже замечал беспокойно ерзающим на месте, словно с трудом сдерживавшим сильное, но до сих пор подавляемое желание вмешаться в ход слушания.

– Пожалуйста, сэр, – ответил Томас.

Но присяжный замешкался, переводя дух, и крупный, явно самодовольный мужчина, сидевший по правую руку от него, воспользовался этим и заговорил властным голосом, словно требуя внимания:

– Вы говорите, что служите в этом доме уже два года. Можно ли сказать, что это была, так сказать, дружная семья?

– Дружная?

– Ну, любящая, в хороших отношениях друг с другом. – И присяжный приподнял длинную, тяжелую цепочку от часов, свисавшую поперек его жилета, словно и она, наряду с ее владельцем, имела право на обстоятельный и взвешенный ответ.

Дворецкий, возможно, поддавшись впечатлению от его манер, тревожно оглянулся вокруг.

– Да, сэр, насколько мне известно.

– Молодые леди были привязаны к своему дяде?

– О да, сэр.

– И друг к другу?

– Ну… да, полагаю. Мне не пристало судить.

– Вы полагаете. Есть ли у вас причины думать иначе? – И он обвил цепочку вокруг пальцев, словно желая удвоить и ее внимание, и свое собственное.

Томас на мгновение заколебался. Но как раз в ту минуту, когда собеседник собирался повторить вопрос, он выпрямился, приняв официальную позу, и ответил:

– Нет, сэр.

Присяжный, при всей своей самоуверенности, по-видимому, уважил сдержанность слуги, отказавшегося высказывать мнение по столь деликатному вопросу, и, удовлетворенно откинувшись назад, жестом дал понять, что больше вопросов не имеет. Тут же упомянутый ранее взволнованный человечек подался вперед, к самому краю стула, и на этот раз без малейшего колебания спросил:

– В котором часу вы отперли дом сегодня утром?

– Около шести, сэр.

– А теперь скажите, мог ли кто-нибудь покинуть дом после этого времени без вашего ведома?

Томас бросил несколько тревожный взгляд на своих товарищей по службе, однако ответил сразу и, по-видимому, без всякого утаивания:

– Я не думаю, сэр, чтобы кто-нибудь мог покинуть этот дом после шести утра, так чтобы об этом не узнал либо я, либо кухарка. Люди ведь не выпрыгивают из окон второго этажа при ясном дневном свете. Что касается дверей, то парадная хлопает с таким грохотом, что ее слышно по всему дому сверху донизу. Задняя дверь – так никто, выйдя через нее, не сможет покинуть двор, не пройдя мимо кухонного окна, мимо которого сложно проскользнуть так, чтобы кухарка его не заметила, – за это я могу ручаться.

Этот ответ, по самому своему характеру способный углубить мрачные предчувствия, уже овладевшие умами присутствующих, произвел заметное впечатление. Дом был заперт, и никто не видел, чтобы его кто-либо покидал! Следовательно, убийца был совсем недалеко.

Присяжный, задавший вопрос, поерзав на стуле с еще большим, если можно так выразиться, рвением, внимательно огляделся вокруг. Однако, заметив возросший интерес на лицах окружающих, он не решился ослабить впечатление, произведенное последним показанием, какими-либо дальнейшими вопросами. Удобно откинувшись назад, этот джентльмен тем самым предоставил слово любому из тех, кто бы пожелал продолжить допрос. Но поскольку желающих не нашлось, Томас, в свою очередь, начал проявлять нетерпение и, наконец, почтительно оглянувшись, спросил:

– Не желает ли еще кто-нибудь из господ задать мне вопрос?

Ответа не последовало. Дворецкий с явным облегчением бросил быстрый взгляд на стоявших рядом слуг и затем, к изумлению всех, кто заметил внезапную перемену в его лице, удалился с очевидным удовлетворением и поспешностью, причины которых я в ту минуту не мог никак объяснить. Однако, следующим свидетелем оказался не кто иной, как мой утренний знакомый, мистер Харвелл, и я вскоре забыл и о Томасе, и о сомнениях, которые пробудило его выражение лица, из-за интереса, который обещал допрос такой важной персоны, как секретарь и правая рука мистера Ливенворта.

Продвигаясь вперед со спокойным и решительным видом человека, сознающего, что от его слов может зависеть жизнь и смерть, мистер Харвелл занял свое место перед присяжными. Он держался так авторитетно, что мог расположить к себе кого угодно из присутствующих, что для меня, не слишком довольного им при нашей первой встрече, это стало поистине достойным удивления и похвалы. Не обладая, как я уже сказал, какими-либо отличительными чертами лица или телосложением, приятными или отталкивающими, секретарь был тем, кого по внешности можно было бы назвать человеком пессимистичным, с бледными правильными чертами лица, темными, хорошо приглаженными волосами и простыми бакенбардами, присущими всем заурядным личностям. Однако, в осанке молодого человека чувствовалось определенное самообладание, которое во многом компенсировало недостаток выразительности в его облике. В самом деле, в этом человеке не было ничего примечательного, как и в тысяче других, которых вы ежедневно встречаете на Бродвее, если не считать сосредоточенности и серьезности, которые пронизывали всю его фигуру. Серьезности, которая в тот момент, быть может, и не бросилась бы в глаза, если бы не казалась постоянным, привычным выражением лица человека, успевшего за свою недолгую жизнь увидеть больше горя, чем радости, испытать меньше удовольствий, чем забот и тревог.