Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин. Страница 2

– Вам придется подумать о ее счастье быстрей, Вардон, – заметил мистер Отвей. – Конечно, у нас разный возраст, но она скорее согласится быть женой пожилого человека, чем дочерью заключенного. Было бы справедливо предоставить ей возможность выбора.

– Это будет абсолютно несправедливо, – возразил мой отец. – Это означало бы, что я прошу ее принести себя в жертву, и она может быть настолько глупа, что согласится. И не забудьте, Отвей, я еще не осужден и, может, никогда не буду осужден. Всегда есть возможная альтернатива.

– О, – протянул мистер Отвей, – если в вашем распоряжении есть ресурсы, о которых вы прежде умалчивали, это в корне меняет дело. Но, насколько я понимаю, за душой у вас ничего нет. А что касается самопожертвования… не стоит так усердно давить на жалость. Ваша дочь вполне может быть счастлива в браке со мной.

– Что за вздор вы несете! – нетерпеливо воскликнул мой отец. – Вы что же, считаете Хелен дурой?

– Нет, – спокойно ответил мистер Отвей, – я определенно так не считаю.

– Вот именно. В таком случае, что вы имеете в виду, заявляя, будто она обретет счастье в таком союзе? Я стою на пороховой бочке…

– Которую сами же и наполнили, – вставил мистер Отвей.

– Пусть так, я сам ее наполнил! И вот являетесь вы с зажженной спичкой и говорите моей дочери: «Дорогая леди, я преданно люблю вас. Немедленно выходите за меня замуж, не то я разнесу вас и вашего отца в щепки». И вы всерьез полагаете, что после этого она согласится и будет жить с вами долго и счастливо? Клянусь Богом, Отвей, вы совершенно не разбираетесь в людях!

– Я готов рискнуть, – сказал мистер Отвей.

– Возможно, вы готовы, – сердито ответил мой отец, – но я не готов. Я скорее увижу свою бедную девочку в могиле, чем соглашусь, чтобы она на всю жизнь была прикована к хладнокровному шантажисту и негодяю…

– Спокойнее, Вардон! – осадил его мистер Отвей. – Выбирайте выражения. И прикройте дверь.

Я попятилась в библиотеку; шаги пересекли кабинет, и замок щелкнул. Эта заминка заставила меня очнуться. Понимая, что совершаю нечто недопустимое, но все еще находясь под впечатлением от услышанного, я быстро поставила книгу на место. Стараясь не дышать, я прокралась мимо кабинета и бросилась наверх. Удача была на моей стороне: стоило мне дойти до своей двери, как внизу снова послышались голоса – разговор возобновился.

– Вы очень неправильно смотрите на это дело, – сказал мистер Отвей.

– Возможно, – напряженно ответил мой отец. – И если все так, я готов к последствиям.

– Но эти последствия коснутся не вас одного.

– Всего хорошего, – был сухой и окончательный ответ. Дверь в коридоре захлопнулась, и я услышала, как мой отец медленно возвращается в кабинет.

Глава 2. Astra Cura

Когда дверь кабинета закрылась, я с ощущением физической и душевной усталости опустилась в кресло. Неожиданный шок от удивления прошел, сменившись тупым холодным ужасом, и я почувствовала себя больной и слабой. Вернулись обрывки поразительного разговора, который я услышала, бессвязные и в то же время отвратительно отчетливые, как шепот какого-то злого духа. Отдельные слова и фразы повторялись снова и снова, почти бессмысленно, но в то же время со смутной угрозой.

Постепенно, по мере того как я смотрела на сливающиеся строки книги, все еще лежащей открытой на столике для чтения, мысли мои становились менее хаотичными, заново связывались слова этого ужасного диалога, и я начала понимать их значение.

Семь лет тюремного заключения!

Таков был страшный припев песни рока, который пел мне дух несчастья. И гибель, страшная, отвратительная гибель моего отца и меня – таков смысл этого припева, не просто погружение в невыносимую бедность, но спуск в бездонную яму социальной деградации без всякой надежды на возрождение.

И это не самое худшее. Потому что постепенно, по мере того как мои мысли укладывались в логичную последовательность, я поняла: не бедность и социальный позор придавали этому приговору страшный смысл. Бедность можно преодолеть, позор – перенести, но когда я думала о том, как отца уводят от меня и бросают в тюрьму, когда мысленно видела его одетым в позорную одежду заключенного, видела, как он томится за тюремными стенами и плотно запертыми дверями, – то воображаемые картины казались мне невыносимыми. Это была смерть – по крайней мере для него, потому что он не сильный человек. А для меня?

И тут я вспомнила загадочные слова отца, которые не вполне поняла, услышав, но сейчас вспомнила с тревогой. «И не забудьте, Отвей, что я еще не осужден и, может, никогда не буду осужден. Всегда есть возможная альтернатива».

Эти слова явно удивили мистера Отвея, и он понял их неверно – как ссылку на какие-то неизвестные ресурсы. Но я не могла понять неправильно. Отец не раз обсуждал со мной этику самоубийства; на этот счет у него было неортодоксальное мнение. Я вспомнила недвусмысленные слова, которые он произнес во время нашего последнего разговора. «С моей стороны, – сказал он, – если я окажусь в таком положении, что продолжение жизни станет менее желательным, чем ее прекращение, я не буду колебаться и сменю менее желательное положение на более желательное».

Перед лицом такого заявления, сделанного, я была уверена, искренне и в здравом рассудке, как я могла сомневаться в смысле его слов о «возможной альтернативе»? Сможет ли культурный человек, обладающий положением, человек не очень крепкого здоровья, выдержать обвинение в уголовном преступлении, неизбежное осуждение и тюремный срок? Сочтет ли он желательным продолжение такой жизни? Абсолютно точно нет.

Воображение с ужасной жестокостью начало мучить меня отвратительными подробностями. Пистолетный выстрел, раздавшийся в ночи, испуганные слуги, жмущиеся в коридоре. Но нет, это не похоже на моего бедного отца. Такой грубый и кровавый метод скорее подходит охваченному ужасом беглецу, а не тому, кто способен на обдуманный и упорядоченный уход. Потом я увидела себя: в тусклом утреннем свете стучу в дверь его спальни… стучу, стучу… и наконец приоткрываю дверь или, может, распахиваю ее. Я заглядываю в темную комнату… О, как это ужасно ярко и отчетливо! Холодный рассвет пробивается сквозь ставни, кровать с пологом, едва видная фигура, неподвижная и молчаливая в тени. Ужасно! Ужасно!

Потом мгновенно сцена меняется. Я вижу человека в нашей прихожей, человека в мундире, железнодорожного носильщика или инспектора. Он смущенно говорит о странном и ужасном происшествии на железной дороге… И опять эта страшная фантасмагория сменяется другой сценой: я вижу поисковую группу с фонарями вокруг мелового карьера, медленно идут четыре человека, они несут что-то завернутое.

– Милостивый Боже! – воскликнула я, поднеся руки ко лбу. – Возможен ли такой ужас? Нет ли другого пути?

После этого меня охватило холодное спокойствие, не приносящее утешения, но в какой-то степени дающее облегчение. Потому что, возможно, все-таки есть другой путь. Конечно, мой отец отверг предложение мистера Отвея, и я настолько привыкла беспрекословно повиноваться ему, что после его отказа альтернатива перестала для меня существовать. Но теперь, когда надо мной нависла страшная угроза, я вспоминала страшные слова и спрашивала себя, действительно ли закрыт этот путь спасения. Что касается моего отца, у меня не было сомнений: он никогда не согласится, и простая постановка вопроса только ускорит катастрофу. Относительно мистера Отвея – то, как отец встретил и отверг его предложение, казалось, полностью закрывает эту тему. Отец назвал его шантажистом и негодяем и использовал такие оскорбительные слова, что кажется трудным и неприятным поднимать этот вопрос. И все же это мелочь. Когда идешь на виселицу, на неудобную обувь не жалуешься.

Что касается моих наклонностей, то они к делу не относятся. Жизнь и доброе имя моего отца должны быть спасены, если только возможно, и кажется, да – за определенную цену. Но возможно или нет, зависит от мистера Отвея.