Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон - Фримен Ричард Остин. Страница 4

– Нам некуда торопиться, дорогой папа, – ответила я. – Дай человеку мирно выпить чай. И сядь как христианин.

Он послушно сел на стул, я подала ему чай, но через минуту снова вскочил и, держа чашку в руке, направился к тому краю верстака, где лежала работа.

– Я думаю, не стоит ли ее немного обжечь, – сказал он, беря в руки бронзовую ножку и осматривая незаконченное место. – Нельзя делать ее слишком мягкой. Думаю, я так и сделаю. Немного побьем молотком на подставке, после того как припаяем. Это сделает ее тверже.

Он положил ножку, но только для того, чтобы поднести спичку к большой сварочной горелке. Я с бьющимся сердцем смотрела, как он стоит, держа в одной руке чашку чая, а другой зажимает ножку в щипцы и подносит к ревущему пурпурному пламени. Что означает эта необычная, тревожная спешка, стремление побыстрее закончить то, что в конечном счете всего лишь работа ради удовольствия? Предвещает ли это какую-то перемену, которую он видит яснее меня? Побуждает ли его инстинкт мастера, сопровождающий поворот очередной страницы жизни? Или – какая ужасная мысль! – он пишет «Конец», прежде чем закрыть том?

Но что бы ни было в его сознании, работая, он продолжал оживленно говорить, позволял в перерывах кормить его хлебом с маслом и поить чаем; и однако я замечала, что удары молотка следуют необычно часто, и углубления в работе, лежащей на мешке с песком, говорят о необычной силе ударов.

– Какая жалость, – заметил он, – что социальные предрассудки не позволяют человеку среднего класса зарабатывать на жизнь своими руками. Если бы я, вместо того чтобы стать юристом третьего класса, следовал своей природе, то стал бы первоклассным медником.

– Самым первоклассным, – сказала я.

– Или даже серебряных дел мастером, – продолжал он, – если бы моя помощница Джимми выполняла работу не с большой буквой «А», а – с большой буквой «В».

Он подмигнул, а я воспользовалась возможностью положить ему в рот кусок хлеба с маслом, и это на время прекратило разговор.

У меня имелась слабая – очень слабая – надежда, что он расскажет о своих трудностях. Не то чтобы я была особенно любопытна, но у меня медленно созревало решение, и хотелось бы понять, каково на самом деле наше положение. Однако постепенно я начинала понимать, что отец не собирается посвящать меня в свои трудности, и решила попытаться дать ему возможность начать.

– У тебя днем был мистер Отвей? – спросила я.

– Да, – ответил он. – Откуда ты знаешь?

– Я слышала его голос в прихожей, когда ты его провожал, – ответила я, сглотнув и произнеся эту неправду.

Молот на мгновение застыл в воздухе; мой отец задумчиво посмотрел на сделанную им ямку. И я видела, как он пытается вспомнить, что сказал мистер Отвей в прихожей.

– Да, – ответил он после короткой паузы, – приходил мистер Отвей. Не думал, что ты узнаешь его по голосу. Странный тип этот Отвей. Нет мозгов, о которых можно было бы говорить, но в своем деле исключительный человек.

– Но что он делает? Ну, какова его профессия, хотела я сказать.

– Бог знает. Он был адвокатом, но уже много лет не практикует. Сейчас он то, что называют финансистом, хотя это несколько неопределенно, но, вероятно, прибыльно. Думаю, он имеет отношение к драгоценным камням.

– Хочешь сказать, он их продает?

– Да, иногда. Так я, во всяком случае, слышал. Знаю, что он кто-то вроде любителя и коллекционера камней, у него была коллекция, которую он недавно продал. Я также слышал – и считаю, что это правда, – что его настоящая фамилия Леви и он один из избранных [3]. Возможно, в финансовом мире к этой фамилии недоверие.

Я собиралась продолжать расспросы, но он замолчал и с такой силой начал работать молотком, что я встревожилась.

– Ты не должен утомлять себя, папа, – пожурила я. – Вспомни, что сказал доктор Шарп.

– Ну его! – ответил он. – Шарп – старик. У меня здоровое сердце. Оно продержится так же долго, как все остальное. Такой старик, как я, не может стать спринтером или прыгать в высоту, но ему не обязательно жить в шинах и кутаться в вату.

– Но и не подвергать свою жизнь опасности слишком большими физическими усилиями. Почему ты так лихорадочно стремишься закончить эту вещь?

– Никакой лихорадки у меня нет, моя дорогая, – уверил отец. – Я лишь устал смотреть на это незаконченное изделие. Сейчас это всего лишь несколько фунтов старой бронзы, но несколько часов работы превратят ее в ценную вещь, способную занять достойное место в каталоге, когда мы будем распродавать имущество. Только подумай, как приятно будет прочесть: «Красивое бронзовое ведерко в форме римского шлема работы покойного владельца и его очаровательной талантливой дочери, способное служить вместилищем для угля или головным убором для человека с достаточно большим черепом». Тебе не кажется, что это будет звучать очень привлекательно?

– Очень привлекательно, – ответила я, – но мы ведь не собираемся распродавать имущество.

Конец моего предложения заглушил гул металла: отец возобновил удары молотком, а я в тревоге смотрела, пока эта часть работы не была закончена и снова не зашумела горелка.

Работа проходила стремительно, потому что мой отец не только искусен и аккуратен, но и способен действовать быстро. Глядя, как завершается одна стадия за другой, я испытывала все растущую тревогу, смутное опасение, что работа вот-вот будет закончена, как будто это не просто игрушка – вряд ли нечто большее, – но в ней заключен глубокий трагический символизм. Я словно наблюдала, как медленно тает восковая фигурка, которую приготовила старинная колдунья для волшебного обряда: жизнь жертвы медленно уходит, как исчезает воск.

А тем временем сквозь шум горелки звучал голос: мой отец либо пел веселую песню, либо шутил. Но меня он не обманул. За этой веселой наружностью таился мрачный фон, который никак не удавалось скрыть. Потому что глаз любви очень проницателен и остер, он способен увидеть, что скрывается за колкостями, шутками и веселыми песенками, и то, как «черная забота скачет за всадником».

Как пытались двое смертных с тяжелым сердцем скрывать друг от друга отчаянную решимость под улыбками и шутками, которые горче слез! Потому что у меня теперь тоже имелась тайна, и ее необходимо было скрывать под притворным весельем; мне пришлось для этого напрягать всю силу воли. Решимость, я сказала, становилась все крепче, она росла по мере того, как игрушка, над которой мы работали, все больше приближалась к завершению; для меня она символизировала пески вечности, утекающие перед глазами. Мне тоже приходилось играть свою роль в этой ужасной комедии.

Работа, занявшая очень много времени, имеет обыкновение заканчиваться неожиданно. Когда я смешивала кислоту для «засола» в большом глиняном горшке, мне казалось, что нужно сделать еще очень много, несмотря на лихорадочную энергию и проворство моего отца. А потом, всего через несколько минут, как мне кажется, законченное изделие стояло на скамье, его украшения четко выделялись на фоне коричневой поверхности, и мой отец потянулся и вытер с рук почерневшее масло. Мне показалось, что после этого изделие стало ему совершенно неинтересно.

– Нунк димитис! – произнес он. – Все, наконец. Ныне отпущаеши раба твоего, владыко, по слову твоему с миром. И это напомнило мне, Джим, что сегодня магазины открыты допоздна.

– Да, некоторые, – ответила я.

– Хорошо, – сказал он. – Попроси Джесси подать ужин, пока я моюсь. Мне нужно вечером сделать несколько деловых визитов, и я хочу кое-что купить, поэтому ужин будет недолгим. Не хочу торопить тебя: после такой титанической работы ты должна проголодаться. Не обращай на меня внимания.

Он торопливо вышел. Я позвонила служанке, отдала ей необходимые распоряжения, потом поднялась к себе, чтобы убрать следы вечерней работы и сделать себя представительной.

За ужином отец был весел. Это его обычное поведение: он всегда оживлен и общителен, хотя на сей раз быстрота, с которой он разделался с едой, не давала возможности для разговоров. Торопливо поев, он встал, отодвинув свой стул, и посмотрел на часы.