Мельница (СИ) - Шелест Михаил Васильевич. Страница 1

Мельница

Глава 1

Немолодая, но всё ещё красивая, цыганка посмотрела мне в глаза, улыбнулась, блеснув золотыми зубами и этот мир для меня исчез. Очнулся я в вагоне электрички и передо мной была она же, но на пятьдесят лет моложе. Правда, вагон этот, как я хорошо помнил, вёз нас из Москвы в Калугу, где должны были проходить соревнования по самбо.

Как я умудрился переместиться на пятьдесят лет назад в своё тело? А как умудрился? Как она тогда сказала, так я и умудрился.

Так и было в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Мы с тренером прилетели в Москву, и должны были переехать в Калугу, что мы и делали, сев в электричку. А в дороге к нам прицепились цыгане. Цыганки, да… И одна из них, молодая, лет шестнадцати и очень красивая, мне очень понравилась. Я потом всю жизнь помнил её лицо, её улыбку, её хитрые, зовущие и много чего обещающие глаза.

Она тогда попросила «позолотить ручку». Я посмотрел на её тонкие пальцы, собранную в горсть ладонь и протянул металлический рубль. Её глаза удивлённо расширились, девушка улыбнулась ещё шире и сказала:

— А ты не жадный. Тогда мы с тобой ещё увидимся.

— Когда? — спросил я, тоже широко улыбаясь. Я был тот ещё «ловелас» в шестнадцать лет и с девушками вёл себя непринуждённо совсем их не опасаясь.

— Скоро. И не скоро. Через пол столетия. Здесь же и в это же время.

Я тогда ничего не понял, а мальчишки стали толкать меня в спину, чтобы я очнулся от морока. А я тогда и не был заморочен. Мне казалось, что это я её заморочил, потому, что видел её затуманившиеся глаза. Вот, прямо, как сейчас.

— Привет, — сказал я. — Сколько лет? Сколько зим?

Глаза цыганки прояснились. Она нашла ими меня, а ребята, сидевшие рядом со мной весело «заржали» моей «шутке». Но я не шутил. Почему-то я сразу вспомнил тот семьдесят седьмой год и эту цыганку. И сразу поверил, что её предсказание сбылось. Я и подошёл к той группе цыган, что «паслись» на тридцать шестом причале, сам, потому что мне показалось, что я узнал её. Так и оказалось. И мне сразу вспомнились те события из семьдесят седьмого года и та цыганка. А она вспомнила меня. Хотя она и была уже не той шестнадцатилетней девчонкой, а такой же, как и я по возрасту.

— Ну, что, здравствуй, немолодой, но красивый, — сказала она и почти спросила. — Вижу, помнишь меня?

— Помню, — сказал я. — Но ты сказала, что мы встретимся там, в Москве, а мы тут.

— Ха! Так, позолоти ручку! И не жадничай! Здесь и сейчас деньги тебе уже не понадобятся.

— Почему не понадобятся? — удивился я. — Москва — дорогой город для приезжих.

— Не бойся, я верну тебе их там, — сказала. — Ты хороший мужик, Михаил.

— О! Ты знаешь, как меня зовут? Пробила по базам?

Цыганка удивлённо вскинула брови и посмотрела на меня.

— Какие базы? Не пойму, о чём ты.

Она протянула ко мне свою ладонь, заканчивающуюся тонкими пальцами.

— Золоти-золоти. Раз уж начали, то нужно закончить. Всё верну, не беспокойся и не жалей. Не нужны тебе здесь больше деньги.

Я вынул из левого кармана куртки портмоне, зачем-то глянул в него. Там и денег то было налом тысяч пятнадцать. А на карте лежало «солидно», да. Всё, что нажито непосильными трудами пенсионера, ха-ха-ха.

— Давай-давай, — сказала цыганка и взяла из моих рук и деньги и карту, ловко выдернув её из кармашка, простым наложением на неё пальца. Карта словно сама выскочила и исчезла у цыганки в ладони, будто испарилась.

Я, словно парализованный, стоял и смотрел на происходящее, а потом вдруг оказался в электричке, движущейся в Калугу. В голове мелькнула фраза из мультфильма «Простоквашино»:

— «Я из-за тебя ночей не спала! А ты… ты… на электричке едешь».

Молодая цыганка посмотрела на меня, мы встретились взглядами, и улыбка с её губ сползла. Девушка нахмурилась и вернула мне рубль.

— Что так? — спросил я. — Ты же просила ручку позолотить. Это твои деньги.

Девушка отрицательно и быстро-быстро покрутила, попятилась и исчезла в толпе. Её товарки недоумённо переглянулись, пожали плечами и продолжили тур по вагону.

— А портмоне? — крикнул я, отчего-то лыбясь во все свои молодые и здоровые тридцать два зуба. — Ты обещала здесь вернуть.

— Они у мальчика портмоне украли, — заговорили в толпе.

— Какое портмоне? Что такое это портмоне? — спросил женский голос

— Кошелёк, дура! — ответил мужской.

— Да, ничего она у него не брала, — сказал, стоящий рядом со мной мужик. — Вернула она ему рубль и убежала.

— У тебя, что, портмоне был? — спросил тренер, наклонившись ко мне.

Я покрутил головой.

— А что тогда дуришь? — спросил Городецкий.

— Так. Скучно, — сказал я, пожимая плечами.

— А что это она от тебя, ломанулась? — спросил Сашка Кауфман, сидевший рядом справа.

— Да, кто её знает, — пожав плечами, ответил я.

— Он её зенками переглядел, — сказал Игорь Кауфман, сидевший напротив меня рядом с тренером. — я всё видел, как он в неё глазами стрелял.

— Тише вы! Разгалделись, как вороны! — одёрнул нас тренер.

Я с интересом оглядел электричку. Вернее, — народ, который в неё ехал.

— Да-а-а… Это, точно, семьдесят седьмой год, — подумал я, видя, во что народ был одет.

Во-первых — шапки. В основном — кроличьи «с ушами», поднятыми вверх и привязанными друг к другу шнурками. Бантиком, хе-хе… У меня на коленях лежала такая же шапка, но без переднего пришитого третьего «уха», которое некоторые пацаны отрывали, а некоторые за него засовывали билет. Так я обычно делал.

Сейчас у меня на коленях лежала меховая шапка с небольшим треугольным «козырьком» вместо поднятого наверх и пришитого «уха». Такая шапка считалась моднее, чем обычная. А ещё на мне был надет чёрного цвета овчинный тулуп, сейчас, по причине тепла в вагоне, расстёгнутый и отвёрнутый. Под тулупом на мне был свитер с высоким воротником — «горлом», которое я расправлял, если было холодно, до самых глаз. Что и сделал, кстати, как только мы вышли из самолёта. В Москве в январе было жутко холодно.

Ниже свитера я увидел «простые» шерстяные серые брюки, а под брюками имелось тонкое трико. Его я чувствовал. На ногах я увидел чёрные зимние кожаные ботинки на шнурках, а под ботинками шерстяные и простые носки. В похожий на мой тулуп был одет и ещё один наш парень-спортсмен из Владивостоке. Это сейчас у нас была самая «модная» зимняя верхняя одежда. Лучше моего, был белый тулуп, а лучше белого — чёрный, покрытый блестящим лаком.

Мой тулупчик где-то раздобыл отец. Наверное, выменял на пару бутылок у какого-нибудь сторожа. Чтобы сыну было в чём ходить. А сын и ходил… И в школу, и гулять, и с девушкой в кино. Универсальная одежда.

Я сидел, всё ещё поглядывая вокруг себя с интересом, размышляя, как жить дальше и не выкинет ли меня назад в две тысячи двадцать седьмой год? Вдруг вспомнились слова старой цыганки, о том, что там мне деньги уже будут не нужны. Хм! Это я, что, умер там, что ли? Умер там, и оказался здесь? Обидно, слушай! Так хорошо свою «Делику» к зиме подготовил. На охоту с мужиками нацелился.

— Чёрт! — ругнулся я мысленно. — А здесь мне, что, всё заново проходить? Экзамены сдавать? Сначала за среднюю школу, а потом в институте? Да мне до сих пор если снится сон, как я сдаю экзамен, то просыпаюсь в холодном поту и потом весь день вспоминаю его с дрожью в теле. Недавно приснился сон, как я сдаю в школе устный экзамен по Литературе И лицо русыни нашей, Людмилы Фёдоровны. Лицо! Доброе такое, заботливое. «Иди, говорит, Шелест, отвечать. Хватит уже сидеть!» А я понять никак не могу, какой, нафиг, устный экзамен по Литературе? Письменный же был. И вопросы какие-то странные, «что такое эмфибрахий» и ещё какая-то муть.

Раньше всё институтские экзамены снились. Или снилось, что я думаю, нафиг я учусь, когда я уже закончил ВУЗ и давно работаю по специальности? А тут вдруг школьный… Бр-р-р… Ужас-ужас-ужас! И вот он тебе и не сон! Снова в школу⁈ За что кара, Господи⁈ Я же не помню ничего! Даже за предыдущие классы не помню, а тут десятый с производными и интегралами? А потом в институте⁈ Меня пробила озноб, а по спине потекли холодные ручейки пота.