Мельница 2 (СИ) - Шелест Михаил Васильевич. Страница 17

Я вгляделся в деревья, нашёл те, у которых были спилены нижние ветки и заметил на них засечки топором. Старые, но хорошо заметные, потому что большие. Ефрем следил за моим взором и тоже увидел эти деревья.

— Похоже, что не заблудимся, — сказал он.

— Да, не то, что не заблудимся, а, похоже, что тут тропа нахоженная, — сказал я, испытывая озабоченность и смутные сомнения, что мы тут одни. — Следы видишь?

Под деревьями виднелся старый след от каблука кирзового сапога.

— Старый след, — сказал Ефрем.

— Насколько старый? — спросил я. — Не тридцати же летней давности, когда ЧОНовцы белогвардейцев тут брали.

— Так, мало ли кто тут останавливался? — пожал плечами Ефрем. — Может улунгинцы охотились?

— Может и улунгинцы, — с некоторой долей сомнения, сказал я. — По пути посмотрим. Сдаётся мне, что тут что-то не ладное. Ты не заметил, Ефрем Александрович, что деревья, что ты пилил, не упали сами, а их повалии?

— С чего ты взял? — удивился Ефрем.

— Ну, как? — удивился я. — Деревья лежали, в основном, «шалашиком» попарно. А кора у них была содрана, как от верёвки. Талью, скорее всего, притянули деревья друг к другу и завалили. Да и пропилились мы на удивление легко. Там мусора должно было бы быть побольше. Поток вона какой. И, заметил, что сначала много пилили, а потом меньше. А на выходе, так вообще залома нет. Ты же сам говорил вчера.

Ефрем почесал не чёсаную шевелюру.

— Вот ты глазастый, Миша! — сказал он. — Ладно. Ну, ходит кто-то к староверам, и что? Может нанайцы и ходят. Соболя у них забирают за дёшево, да приторговывают чем-нибудь. Порохом, капсюлями и свинцом, хотя бы. Я застал ещё время, когда их посёлки на Бикине стояли. С нами они спокойно торговали, а с русскими даже разговаривать не хотели. Антихристовым отродьем называли.

— Может быть, может быть, — задумчиво произнёс я. — Однако сторожиться надо не только от зверя, но и от лихого люда.

— Зачем от людей сторожиться? — удивился Ефрем. — Вроде, те времена, когда бандиты по тайге шлялись, закончились?

— Лихие люди в тайге всегда есть, — поумничал я. — Только хоронятся они лучше. Женьшень, золото здесь не переводятся. А где они — там и лихие люди. Говорил же шаман, что золото у беляков изъяли. И что переносили его в Китай… Мало ли людишек, что втихаря золотом промышляет?

Я посмотрел на Ефрема.

— Ваши, что ли, не шалят этим? Да, сколько угодно! Тут этого золота в каждом ручье тонны. Золотодобытчики давно бы весь Бикин изрыли и русло выровняли, да экологи не дают и вы противитесь. Не так, что ли?

Ефрем внимательно посмотрел на меня и отвёл глаза. Я точно знал, о чём говорил. Всегда так было, и всегда так будет, что где золото, там и чёрный промысел.

— Пошли уже, — сказал я. — Тропа-тропой, а…

Я не договорил, увидев чуть выше на склоне огромного лося, внимательно разглядывающего не нас, а реку. Зверь стоял перед нами мерах в пятидесяти со стороны притока. Я знал, что лоси видят плохо и больше полагаются на слух и на обоняние. Ветер дул с верховьев Бикина, а разговаривали мы, по привычке, почти шёпотом и не шевелились. А это значит, что мы для него совсем невидимые.

Я замолчал неожиданно и Ефрем резко вскинул на меня взгляд. Я показал глазами на лося. Ефрем, одновременно снимая ремень короткого «кавалерийского» СКСа с плеча, повернул голову в ту сторону и ловко приладил приклад к плечу.

Я поцокал, имитируя беличий тревожный сигнал. Ефрем скосил глаз на меня. Я скривился.

— Шаману оставь, — без губ одним дуновением произнёс я.

Олень, не увидев опасности, спустился к воде, вошёл в спокойную воду притока, почти не имеющего течения и стал шумно втягивать воду. Так он выбирал ряску — свою любимое лакомство.

— Здесь я когда-то взял своего первого лося, — сказал я. — Подождём.

Подождали минут пятнадцать. Заодно полежали, расправив спину, перед сложным подъёмом. Туда пойдём нагружённые. Как прийти без подарков к отшельникам? Хотя, то что они староверы-отшельники, меня продолжали терзать сомнения. Поэтому, наверное, и эпидемия случилась, что занёс её кто-то.

Лосяш перешёл вброд устье реки-притока и исчез в зарослях правобережья. Мы взвалили рюкзаки, оружие — для меня Ефрем взял свою «мелкашку» с оптическим прицелом — и мы «почапали» вверх по склону. Тропинка имела место и шла, как и в моё время, не перпендикулярно «горе», а немного под углом. Как я и помнил, тропа шла сначала строго на север по над притоком Бикина, постепенно повышаясь над уровнем моря. И так мы шли примерно с километр. Я насчитал две с половиной тысячи шагов, когда тропа вывела нас на, практически, горизонтальную поверхность возвышенности и плавно повернула налево, огибая небольшой холм, с которого тоже бежал небольшой ручей, но уже на «ту сторону» водораздела. В сторону речки Бачилаза. С противоположной стороны водораздела ручей стекал не круто вниз, а наискосок, вот по немцу мы и «скатились» к поселению.

На всё про всё, идя почти не останавливаясь, мы потратили два часа с лишком. Хорошо шёл Ефрем. Ну, а мне только давай! Зря я, что ли бегал пятикилометровые кроссы с полной выкладкой? Здоровья у молодости столько, что только бери. Накачай сначала, а потом бери. Вот я и брал сейчас полной ложкой. А Ефрем не отставал. Тот здоровьем был накачан и в моё время, а сейчас мог и до Владивостока дойти. Особенно после моего, хм, исцеления. Хотя, что там было исцелять, когда он никогда не болел. Здоровый «лосяра» был.

— Хотя… Почему был? — думал я дыша ровно. — Вон он впереди меня топает, давно поняв мой темп и ритм полубега-полушага.

В поселении из, как мне помнилось по отчёту, двадцати домишек, «забрехали» собаки, которые выбежали нам на встречу. Мы, спустившись по ручью к поселению, остановились возле крайнего, довольно приличного по меркам таёжной глухомани, строения. Три собаки, подбежав и обнюхав, лаять не перестали, но пыл поубавили, а две другие так и вовсе завиляли хвостом, учуяв вяленое мясо изюбра.

Увидев приветливое виляние хвостами, я поставил рюкзак на землю и, достав из бокового кармана лакомство, бросил собакам. Те мигом свои куски проглотили и встали в ожидании добавки. Появились первые жители. Мы с Ефремом были в накомарниках. Среди деревьев комарья было столько, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тьма-тьмущая…

— Кто будете? — спросил нас, подойдя совсем близко примерно сорокалетний мужик в стёганой безрукавке, застёгнутой на деревянные пуговицы. Под безрукавкой у него имелась рубаха с длинными рукавами. На ногах у старика были надеты обычные кирзовые сапоги в которые были заправлены свободные, типа шаровар, штаны. Ткань которых тоже не выглядела домотканной.

Примерно так же были одеты и двое других мужиков, что выглядели помоложе. И, да… Но голове старшего была надета офицерская «белогвардейская» фуражка, а на двух других — кожаные фуражки чоновцев.

— С убитых сняли, — подумал я и шагнул вперёд.

— Спаси Христос, братья. Доброго здоровья! — сказал я и двуперстно перекрестившись, поклонился.

— Здорово живём! — ответил старик и тоже перекрестился. — И вам доброго здравия! Только хвораем мы. Лихоманка напала. Послал Господь Бог кару небесную. Мрут люди грешные. А ты, что ли, по древлеправославному крещён, паря?

— Так и есть, — сказал я.

— А покажи нательник, — попросил старшой.

Я достал свой простой оловянный восьмиконечный крест.

— Правда? Есть что ли такие церкви у вас в миру?

— Есть, отче.

— И кто ж тебя крестил так?

— Человек один, — пожал плечами я.

— В церкви?

Я покрутил головой.

— Дома у себя.

— Дома? — переспросил старик. — Беспоповец, что ли?

Я пожал плечами.

— Не разбираюсь я в этом. Но сюда послал он меня. Явилось ему, что пришлые люди хворобу на вас навели. Молитву мне дал и отправил к вам. Из ваших он. Давно его забрали отсюда, да увезли в острог. Отсидел там да в мир вернулся.

— Из наших? — удивился старший. — Как звать?

— Фёдор. Отец Фёдор, — сказал я.