Вид с озера Комо - Трижиани Адриана. Страница 13

Я стояла на возвышении в правой части сцены с кучкой девчонок, обладавших, как и я, красивыми певческими голосами. Нам предстояло петь в хоре в ежегодном школьном спектакле, в 2004 году это был мюзикл «Красавица и чудовище». Никто из хористок не пробовался на роли со словами, потому что конкуренция слишком пугала. Но все же нам было по тринадцать, и мы не могли упустить возможность наштукатуриться по полной наперекор матерям — под предлогом, что это для сцены. Я так густо накрасила ресницы, что веки чуть ли не опускались. Розовые румяна и блеск для губ клюквенного цвета делали меня похожей на глазастое яблоко в карамели, но я хотела, чтобы лицо можно было различить с задних рядов.

Девочки из хора изображали горожанок и нарядились в платья подружек невесты, выпрошенные у мам. Бабушка Монте снабдила всех передниками из своих запасов, придавшими нам вид кухонной прислуги стародавних времен. Я собиралась выступать в платье из тафты мятного цвета с рукавами-крылышками и глубоким вырезом сзади. Чтобы я не сверкала голой спиной, меня заставили надеть под платье футболку, без шуток. На переднике волнистой тесьмой был вышит контур Италии, а на месте Каррары краснела одинокая фетровая звездочка.

Сестра Тереза замахала мне рукой:

— Джесс, почитаешь по ролям с Бобби Биланчей?

Девчонки ошарашенно уставились на меня.

— Тебе посчастливилось репетировать с самим Бобби?! — Ханна Мальпьедо едва не задыхалась от восторга.

— Я ему с домашкой по математике помогаю, — объяснила я. Примерно в то время, когда Бобби перестал таскать у меня еду, он начал отставать по математике, а поскольку мы жили через две улицы, меня назначили ему в помощь. Мы занимались то у меня на кухне, то у него. Обе мамы подкармливали нас тефтельками в булочках, бульоном с мелкой пастой или полосками куриных отбивных с соусом маринара.

— Математика — это не мое, — вздохнула Пьера Кашано. — Но я могу помочь Бобби с английским! — крикнула она мне вслед, пока я спускалась в зал за сестрой Терезой.

Бобби в костюме Гастона [21] сидел в коридоре перед залом прямо на полу. На нем была старая отцовская белая рубашка с обрезанными рукавами. Штанины Бобби закатал до колен и подпоясался веревкой. «Помпадур», в который зачесали его черные волосы, был такой высокий, что смахивал на шапку. За ухом торчал простой карандаш.

Монахиня отдала мне свой экземпляр сценария, где были все реплики, а не только страницы для хора, как в моем.

— Бобби, Джесс прогонит с тобой текст. К субботе чтобы от зубов отлетало!

— Да, сестра.

Бросив на меня выразительный взгляд, сестра Тереза вернулась в зал. Толстый сценарий с ее пометками придавал мне вес. Наделял авторитетом. Мне поручили работать с исполнителем одной из главных ролей. Уверенность так и наполняла меня. Я села рядом с Бобби.

— Я не могу запомнить слова, — с грустью признался он.

— Все получится. Не унывай. Вместе справимся.

Он улыбнулся:

— С тобой всегда спокойнее, Джесс.

Глаза Бобби были такого же цвета, как глянцевая небесно-голубая масляная краска на школьных стенах. Правду говорили девчонки из хора. Бобби Биланча в школе Святой Розы первый красавчик. Он побарабанил карандашом по листам сценария. Потом посмотрел на меня, протянул руку с карандашом и продел его в кудряшку, выбившуюся у меня из-под косынки.

— Я слишком кудрявая.

— Мне нравится, — сказал он с улыбкой. — У меня дурацкий костюм?

— Рубашку не помешало бы вымочить в чае, состарить.

— Я скажу маме. — Бобби посмотрел мне прямо в глаза, и от этого вдруг стало не по себе. — Ты бы не сказала, будь он дурацким. Ты ни о ком плохого не говоришь.

— А ты бы сказал, смотрись я глупо в этом платье?

— Не глупо ты смотришься.

Кровь так и прилила к моим щекам.

— Мама надевала это платье на чью-то свадьбу в конце восьмидесятых. На плечах столько поролона, будто там грудь растет.

Бобби рассмеялся:

— Ну ты шутница!

Я открыла сценарий.

— Давай с первой сцены, — сказала я и подала реплику.

БЕЛЛЬ

С дороги, Гастон!

Бобби не сводил с меня глаз. Я не понимала, симпатична я ему или он просто вжился в роль, но мне эта игра определенно нравилась.

Бобби произнес слова своего героя.

ГАСТОН

Ты моя, Белль.

— Хорошо, дальше.

ГАСТОН

Не ходи в лес одна, Белль. Там опасно.

— «Тебе нужен…» — подсказала я.

— Тебе нужен сильный мужчина, который приглядит за тобой.

— Давай еще разок повторим.

Сестра Тереза переделывала текст самостоятельно, и вышло ужасно. Меня тянуло высказать Бобби свое мнение, но было страшно, что тогда он занервничает. Я перевернула страницу на начало сцены.

— У тебя красивые глаза, Джесс.

Я нашла строчку и приготовилась, но не успела сказать ни слова, как Бобби поцеловал меня. Соприкосновение губ было мимолетным, но так взволновало меня, что по ощущениям длилось часа полтора. Мой первый поцелуй! Хотелось подскочить, вбежать в зал и прокричать об этом всему хору. Но я вперилась глазами в текст.

— Прости. Не смог удержаться, — с улыбкой проговорил он.

Я сдвинулась так, чтобы сидеть напротив него, а не рядом.

— Надо сосредоточиться, — сказала я, но на мюзикл мне уже было плевать, ведь меня только что поцеловал Бобби Биланча.

— Вечно ты в своем телефоне. — Дядя Луи проснулся и пытается сесть на кровати. — Я скучаю по проводным телефонам. Они приковывали к месту, но не отбирали свободу.

— Тебе надо отдыхать, — говорю я, отрываясь. — А я просто в дневник пишу.

— Эта психотерапия у тебя уже как подработка.

— И то правда, — хихикаю я.

— Смейся, как бы плакать не пришлось, — подкалывает дядя Луи.

Я поправляю больничное одеяло, чтобы он был укрыт от шеи до пят.

— Где Лил?

— Мама повезла ее домой, отдохнуть.

— Давно я тут валяюсь?

— Точно не скажу.

— Есть всего два места на земле, где теряешь счет времени, — бар по соседству и больница. На третье место я бы поставил долгий брак.

Дядя Луи откидывается на подушку. Я смотрю на настенные часы.

— Тебя госпитализировали вчера днем. Сейчас два часа ночи. Понедельник.

Он тяжело вздыхает. Я крепко сжимаю спинку кровати.

— Как себя чувствуешь?

— Как будто на меня холодильник упал.

— Врачи тебя подлатают.

Голос у меня хриплый, сказываются усталость и вчерашняя нервотрепка. Дядя разглядывает палату.

— Больница-то хорошая?

— Кто ее знает.

— Спасибо за честность. Я в больнице впервые в жизни. Когда мне было одиннадцать, я сломал руку. Сам изолентой зафиксировал, так и срослась. Можешь у матери спросить.

— В детстве она пугала нас этой историей. Чтоб так не делали.

— С тех пор у меня локоть и не на месте. Левый который. Хорошо хоть спереди локтей не видно. Филли и сейчас еще сердится, что я тогда не пошел в больницу. Думает, будто другие знают тебя лучше, чем ты сам. Вот и на докторов надеется.

— Я погуглила твоего врача. В приложении «Стар Доктор» у него четыре звезды.

— Спасибо, но с фактами не поспоришь. Все дело в генах. Мой отец после третьего инфаркта умер. Два дома перенес. А с третьим повезли в больницу, да не довезли.

— У тебя инфарктов раньше не было.

— Ты помнишь моего отца?

— Смутно. Он выглядел как человечек из «Монополии».

— Это про него, про Луи Монте-старшего. Седые усы и волосы. Невысокий, но крепкий, как наковальня. Он тоже ненавидел больницы. Наверное, потому и умер в «скорой» по дороге. Не вынес мысли, что придется умирать в больнице. — Дядя Луи недовольно морщится. — Грустно, если это и есть мое последнее пристанище перед могилой. Погляди только. Лежу в коробке от «Флорсхайм», хотя всю жизнь носил обувь «Гуччи».