Вид с озера Комо - Трижиани Адриана. Страница 15

— Нам — это кому?

— Мне и Гульо. Он пристраивает то, что нам не пригодилось.

— Но это же двойной навар!

Я вытираю пот со лба рукавом. Дядя Луи наживается на сбыте уже проданных материалов. Они ему не принадлежат, они принадлежат клиенту. Так вот почему он закупает вдвое, а то и втрое больше, чем нужно для проекта. Я-то думала, дядя просто боится, что запасы иссякнут и работа встанет, а оказалось, это холодный расчет.

— Тебе платят за мрамор дважды, — наседаю я.

— Но разные люди. Чего ты так напрягаешься? Обычное дело для малого бизнеса. Двойной навар, говоришь? Я бы назвал это рациональным использованием ценных природных ресурсов.

— И как ты декларируешь дополнительную прибыль?

— Никак. Сделки мы заключаем в нейтральных водах. Налогом они не облагаются.

— Но доки-то у нас в Нью-Джерси! А куда зачисляются деньги?

— Есть пара офшорных счетов на Каймановых островах.

— Господи боже!

Я на грани обморока.

— Расходов и так полно. А налоги — это кабала. На первом круге я их исправно плачу, а дважды не стану. Кесари дураками не были, и Луи Монте тоже не дурак. У меня котелок варит. Думаешь, легко содержать дом со всеми прибамбасами? А мы живем с комфортом. Тетю ты своими глазами видела. Ее не просто так прозвали бриллиантовой Лил. Парилку обустроить тоже недешево.

— А она нужна? Можно и в фитнес-клубе париться! Тетя Лил-то знает про «Бесподобного гангстера»?

— «Стильного», — поправляет меня дядя Луи. — Нет. Не хотелось ее тревожить. Да она и не спрашивала про дела, а я старался обеспечить ей беззаботную жизнь. Хоть как-то порадовать. Ей и так тяжко пришлось. Детей нам бог не послал, жили для себя. Я для жены ничего не жалел. Были у нее и украшения, и роскошные люстры, и машины, и гардеробная. И поездки тоже.

— В этом-то вы не шиковали. Ездили раз в год во Флориду, и все, — оправдываю я дядю, будто тренируясь для дачи показаний. — Даже машину в аренду не брали. Везли «импалу» с собой в специальном вагоне.

— Просто Лил в другие места ехать не хотела. Она любит, чтобы все было привычно. Неспроста нас в Майами-Бич называют каквсегдашками. С семьдесят девятого года мы всегда селимся в гостинице «Фонтенбло» в одном и том же номере 317 с видом на океан. Распорядок такой: с одиннадцати до трех Лил загорает, в три уходит в номер смотреть сериал, потом принимает душ и одевается к обеду. В гостиничном ресторане «Мирабелла» она всегда заказывает одно и то же, могу запросто все перечислить. Виски с содовой, три вишенки. Каре ягненка с хрустящей корочкой. Шпинат в сливочном соусе. На десерт шоколадный пудинг фламбе. Когда его поджигают, ее глаза всякий раз загораются, как в рождественское утро, когда личный Санта приносит очередное бриллиантовое кольцо. Я хотел показать Лил весь мир, а доехали мы только до Майами-Бич. Я хотел показать тебе Италию, и вот как обернулось.

Дядя Луи устало опускает голову на подушку.

— В Италию мы еще съездим.

Мне нужно подышать. Встаю у окна и хватаю воздух ртом.

— Была у меня любовь в Италии…

— Наверняка и не одна.

— Одна. Помидорка по имени Клаудия.

Я пыталась втолковать дяде, что такие эпитеты граничат с сексизмом, но дядя Луи неисправим. Красивые женщины у него помидорки, дураки — артишоки, подозрительные типы — scungilli, моллюски. Сложного в общении человека он назовет schiaccianoci, щелкунчиком, а того, кто долго говорит и никак не доберется до сути, — patata, картофаном, хотя картошкой он может обозвать и какую-нибудь невзрачную особу.

— Красивая была эта Клаудия?

— Тогда она казалась той самой. Впервые я увидел ее на Пьяцца Альберика в Карраре. Попросил рассказать про статую — какую-то женщину с орлом. Так я Клаудию и зацепил. Притворился, что интересуюсь историей. Вот бы увидеть ее снова.

— Ты женат.

— Тогда был холост. Те, кого любил до встречи с любимым человеком, не в счет. Как свободное поле в бинго. Я выбрал в жены Лил, но были и другие самородки в шахте.

— М-да.

— Чего мдакать? Она тоже любила других. Просто я оказался лучшим.

— А что такого было в итальянке Клаудии?

— Не знаю. В молодости не копаешься в причинах любви или даже специально закрываешь на них глаза. Любовь, если все складывается, — чудесная загадка мироздания.

— Но у вас не сложилось.

— В Италии неважно, чего хочет девушка, важно, что разрешит ее отец. Он меня возненавидел и услал домой. Не хотел отдавать дочь за горнорабочего. Недостоин ее какой-то Amerigan.

— Но твои предки из Каррары. Ты такой же итальянец!

— Ее папаша плевать на это хотел. Янки-дудл-Луи, вот кого он видел перед собой. Я даже не попрощался с Клаудией и назад уже не вернулся, потому что встретил свою судьбу — Лил.

Дядя косится на меня, не поднимая головы:

— Ты как вообще?

— Надо все переварить. Слишком много ты на меня вывалил.

Я так туго намотала шнур жалюзи на указательный палец, что его кончик начинает синеть. Высвобождаю фалангу из петель.

— Кто знает, как бы все повернулось, останься я в Италии.

— Ты прожил хорошую жизнь. Даже отличную. Но как только выберешься отсюда, «Стильный гангстер» должен уйти в прошлое. Впредь будем вести дела в открытую. И я не шучу.

— Как скажешь.

Я тяжело вздыхаю.

— Это не моя прихоть, это закон. И вот еще что. Ты будешь слушаться врачей, поправишься и думать забудешь про больницу, чтоб тебя!

— Вот, возьми мой телефон, — говорит он. — Если будут еще вопросы про фирму, звони Гульо. До него иногда тяжело достучаться, но ты не сдавайся.

— Вопросы про какую из фирм? — язвлю я и тут же чувствую стыд.

Дядя очень бледен. Я стискиваю его руку.

— Слушай внимательно, пока я не начал ходить под себя.

— Выходить из себя?

— И это тоже. В шкафу с костюмами, наверху в спальне, ты найдешь ноутбук. В туалете рядом с кухней, куда никто не ходит, в аптечке лежит накопитель.

— В том, что со странными обоями?

— Ага, — отвечает дядя Луи. — «Скаламандр» четыреста двенадцать, без повтора рисунка. Сто семьдесят пять баксов за рулон, и не жалко. Открой аптечку. Внешний диск в коробке от духов, вот такого размера, — показывает он большим и указательным пальцами. — То ли «Лунный ветер», то ли «Дикая роза». Там все набито остатками с тех времен, когда Лил распространяла «Эйвон».

Не у одного дяди Луи, как погляжу, двойной навар.

— Найди накопитель. Вставь в мой ноутбук. В свой не надо, а то на тебя выйдут.

— Кто?

— Федералы. Они могут не понять мою бизнес-модель.

— Я ее тоже не понимаю! — восклицаю я, задыхаясь.

— Подыши, Джесс. Там несложно. Полная информация на диске. Необходимые списки. Людей, счетов, поставок. Все-все. Разберешься.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, расправляя одеяло, а потом обхожу кровать, чтобы заняться другой стороной.

— Дела подождут до завтра, — вполголоса говорю я заснувшему дяде. Наклоняюсь, чтобы взбить подушку, и вдруг слышу писк прямоугольного серебристого аппарата над кроватью. Звуки раздаются все чаще и громче, а потом сливаются в тревожный сигнал, как при пожаре. В панике я смотрю, не отсоединились ли датчики на груди и на месте ли капельница, но тут в палату врываются медсестры.

— На выход! — кричит мне одна из них, несясь к дяде. Остальные встают вокруг кровати, кто-то держит дефибриллятор.

— Что? Зачем?.. — Но мой голос теряется в суматохе, меня оттесняют к стене.

Медсестра встает коленями прямо на кровать, откидывает простыню и накладывает электроды на грудь дяди Луи. Черные пластины кажутся огромными, а дядя Луи — совсем маленьким. Команда: разряд. Его торс подскакивает. Но толку нет. Машины замолкают. Сестра слезает с кровати.

— Нам очень жаль, — возвращает меня в реальность чей-то голос. — Вы его дочь?

— Племянница.

Другая медсестра смотрит на часы:

— Три тринадцать.

Я смотрю на дядю. Краски сходят с его лица. Оно становится таким же бледным, как больничная рубаха.