Вид с озера Комо - Трижиани Адриана. Страница 40

Анджело белый, как стена за его спиной.

— Спустись, пожалуйста. Там маме плохо.

Я бегу по лестнице вслед за ним. Влетев в квартиру синьоры Страццы, мы находим ее сидящей за обеденным столом и хватающей ртом воздух.

— Бумажный пакет есть? — спрашиваю я у Анджело.

— Что?

— Бумажный пакет. Ну, знаешь, как в аптеках. Небольшой такой, — объясняю я, рисуя руками в воздухе прямоугольник.

Но Анджело в ступоре, так что я велю ему оставаться с матерью, а сама бросаюсь на кухню рыться в ящичках. Еще со времен осады Рима этрусками все итальянские женщины хранят пакеты, так что у синьоры Страццы должны быть запасы. Я заглядываю под раковину. Вот они! Взяв один бумажный пакет, я дую в него, чтобы раскрыть.

— Qui. Soffia nel borso [69].

Я показываю, что нужно делать, вдыхая, раздувая пакет и выдыхая снова.

— Te [70].

Синьора Страцца берет пакет, делает вдох и выдох. Глаза у нее испуганные, но дыхание уже через несколько секунд становится ритмичным. Я сажусь рядом.

— Лучше?

Она кивает.

— Паническая атака — всего лишь временное торжество страха над нами. Давайте дышать вместе.

Она кивает в знак согласия и прижимает пакет ко рту.

— Закройте глаза. Неглубоко вдохните. Вот так. По чуть-чуть. Выдыхайте. Глаза открывать пока не надо. Теперь еще разок, чуть поглубже.

Синьора Страцца послушно следует командам.

— А теперь выдох, плавно. Ваши легкие мягки, как две губки. Воздух проникает в них. Вдооох. Медленно. Спокойно. А теперь выдох, выдуйте всю тревогу к морю. Замечательно. Представьте, что вы на вершине горы. Пусть выдох идет над кронами деревьев до самого Лигурийского моря. Над гребнями волн, все дальше от берега.

Синьора Страцца дышит, и напряжение понемногу сходит с ее лица.

— Не открывайте глаза. Повторяйте про себя… Ripetti: «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники».

Забавно, как прошлое вдруг пронзило настоящее серебряной стрелой Бобби Биланчи.

— Chi è Bobby Bilancia?

— Non è importante. Fidati di me [71].

Эта женщина подозрительна по натуре, а я тут прошу довериться мне. И моей кошке.

Синьора Страцца сосредоточенно хмурит брови, и пакет надувается, будто порывом сильного ветра. Бледность постепенно исчезает. Хозяйка преображается прямо на глазах.

Анджело прислоняется к стене и упирает руки в бедра.

— Мне отвезти ее к врачу?

— Медпомощь не нужна. Это паническая атака. Приступ тревоги, только и всего. У вас часто такое бывает? — спрашиваю я синьору Страццу, осторожно накрывая ее ладони своими.

— Время от времени.

— Пугает, наверное?

Она молча кивает.

— И у меня такое случается. Все будет хорошо. Расслабьтесь. Полежите с поднятыми ногами.

Погладив ее руку, я обращаюсь к Анджело:

— Отведи маму в сад, пусть отдохнет на солнышке, пока погода хорошая.

Уже несколько дней в Карраре то и дело льет дождь. Может, это усугубило состояние синьоры. Ей приходилось подолгу сидеть в четырех стенах, хоть она и выходила прогуляться туда-сюда по крытой галерее, чтобы размяться. Анджело помогает матери встать.

— Вот, возьми, — протягиваю я ему бумажный пакет. — На всякий случай.

Приобняв мать за талию, Анджело сопровождает ее в сад. В дверях он оборачивается:

— Grazie, Джузеппина.

Я беру с дивана плед и несу его синьоре, читая про себя молитву, которой научила меня сестра Евгения, монахиня из школы Святой Розы:

Сестры знали молитвы на все случаи жизни. Впервые паническая атака накрыла меня в детском саду — по крайней мере, насколько я помню. У монахинь всегда был наготове запас бумажных пакетов: некоторых детей иной раз тошнило, а другие, как я, от страха забывали дышать и синели, как одеяние Пресвятой Богородицы. Нервные люди обычно сразу опознают собратьев-тревожников, но я у синьоры Страццы никаких предвестников не заметила. Вообще-то, я сама ее боялась. Надо поднять эту тему в «Тирами». Меня пугают люди, похожие на меня, или только те, кто имеет надо мной власть?

Я увидела синьору Страццу на пике уязвимости, без масок. И хотя я ей сопереживаю, у меня и свои тревоги есть, в том числе спровоцированные ею. Я осталась без жилья, но почему-то мне самой бумажный пакет не понадобился. Это прогресс? Я расту над собой? Настал тот самый момент, когда мои психотерапевтические усилия принесли плоды и перестроили нейронные связи? Вот оно, исцеление? Пора идти к себе, звонить по поводу интересующих меня квартир в Карраре. Я больше никого не боюсь, даже синьору Страццу. Новообретенная кошечка дороже вида с балкона. Приоритеты! Спасибо вам, доктор Джин, где бы вы ни были.

Анджело помогает матери устроиться в шезлонге. Потом пододвигает деревянный стул и садится рядом. Сокровенное единение матери и сына вдохновляет и поражает не меньше, чем картины Тьеполо или скульптуры Брунеллески. Откуда красота в страдании, почему я ее так явно вижу? Любовь хорошей матери — возможно, высшая форма искусства, она очерчивает контур жизни, сообщает ей объем и наполняет смыслом. Туча, нависавшая над Пьяцца Альберика, отступила, и ее лавандово-сизые клубы больше не заслоняют солнце. Я тихо скрываюсь за дверью. Мамы не дают нам расклеиться или же разваливаются сами. Я заношу в заметки пару мыслей о синьоре Страцце, а потом, в надежде разобраться, ухожу мыслями в тот день, который часто всплывает в моей памяти.

Мама прислала мне сообщение со списком покупок. Почти все ингредиенты для воскресного обеда я уже купила, оставался последний магазин, «Кроче». Колокольчики на двери весело зазвенели. Мне представлялось, что в Италии пахнет так же, сдобным тестом и сыром, и не терпелось поскорее проверить это. Уже скоро мы с дядей Луи должны были отправиться на историческую родину. Я шла по узким проходам между рядами и складывала продукты в корзинку. Уже на пути к кассе я захватила маленькие, но совсем не дешевые баночки тапенады, вяленых помидоров и пасты из оливок. Crostini per tutti! [72]2

— Джесс! Я тебя даже не сразу узнала.

Я похолодела от ужаса.

— Миссис Биланча!

— Можешь звать меня мамой. Что бы ни случилось. Ну или Бейб, если «мама» — это перебор. Ты так похудела! — подивилась Бейб, оглядев меня с головы до ног.

Мистер Кроче поставил у кассы поднос с кусочками фокаччи, чтобы покупатели могли бесплатно попробовать масло «Олио делла Донна». Ни для кого не было секретом, что миссис Би большую часть своих шестидесяти семи лет просидела на диете, но, как и я, пройти мимо мучного не могла. Мы окунули мягкий хлеб в оливковое масло, и я поблагодарила Бога за него, потому что пока мы жевали, не надо было разговаривать.

Не могу припомнить ни единого разговора с Бейб Биланчей, в котором она не затронула бы тему веса. Своего. Моего. Чьего-нибудь еще. На церемонии выбора Королевы мая в шестом классе она зажала в уголке меня, Лизу Наталицио и Дебби Мартинелли и убеждала нас, что переходный возраст уберет пухлость.

Взяв салфетку из стопки на подносе, миссис Би аккуратно вытерла руки.

— Я рада, что мы встретились. Случайностей не бывает. Это судьба.

— Миссис Биланча, мы живем в маленьком городке в двух кварталах друг от друга.

— Джесс, мой сын — парень что надо. Но сейчас Бобби просто надломленный мальчишка. Без тебя в нем будто чего-то не хватает. Я не знаю причин вашего разлада и не лезу с расспросами, потому что не хочу портить ему настроение и добавлять хлопот, когда он и так загружен в лавке, с тех пор как муж отошел от дел. Но будет здорово, если вы помиритесь. Документы на развод — просто бумажки. Их можно изрезать, сжечь, смыть в унитаз или использовать как подстилку в птичьей клетке. Съезжайтесь обратно, а все остальное забудем.