Шаг в пустоту - Джоунз Роберт С.. Страница 32

Он произнес эти слова чересчур резко, давая разрядку нервам. По крайней мере, в машине он не один, водитель рядом. Если по дороге к врачу что-то случится, есть кому помочь.

Такси пробралось сквозь заторы транспорта в квартале, где жил Уильям, и остановилось. Со всех сторон доносились свистки, гудки, вопли толпы, но разглядеть Генри ничего не мог — впереди шоссе перегораживали автобусы и грузовики. Он сидел тихо. Дыхание вырывалось из груди Уильяма с какими-то странными отголосками — так звучит прижатая к уху раковина.

— Авария? — спросил Генри. Машины растянулись длинной цепочкой, как будто впереди что-то преграждало путь.

— Ты откуда свалился? — ухмыльнулся водитель. — Мэр разрешил этим чудикам устроить парад.

Протяжно взвыли гудки, траурным ритмом рассыпалась барабанная дробь. Группа зевак облепила автомобиль. Сквозь боковое окно Генри различал лица и маски. Ребенок, — а может быть, карлик, — вырядившийся дьяволом, прижал к стеклу нос и крикнул:

— Бууу!

— Как отсюда выбраться? — занервничал Генри. Они что, так и будут часами сидеть в машине, пока Уильям вовсе не перестанет дышать?

— Разве что на крыльях, — ответил водитель, покосившись на уголок сумрачного неба, видневшийся в просвете меж домами.

До кабинета врача — десять кварталов. Такое расстояние Генри пробежал бы за пару минут. Но даже если он проложит себе путь через толпу, «скорая помощь» не сумеет проехать, спасти Уильяма. Двадцать кварталов — это миля, читал он где-то, но он не сможет так далеко унести на себе Уильяма, он его из квартиры в холл едва дотащил.

Сигнал светофора менялся с красного на желтый, с желтого на зеленый — что толку? Генри изо всех сил сжимал руку Уильяма. Он попытался укрепить свое мужество, вспоминая примеры сверхчеловеческой доблести. Самолет рухнул, уцелевшие пассажиры брели по снегу и льду, одолели много миль и спаслись. Мать подняла разбитый автомобиль, чтобы вытащить из-под него ребенка.

— Здесь недалеко, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и отвернулся от окна, боясь, что мужество ему изменит. Сунув водителю пять долларов, он потянул Уильяма за руку. — Пошли, — позвал он, и, пятясь, вылез из автомобиля, волоча за собой Уильяма. Он не прекращал тащить его, пока кроссовки Уильяма не оказались на асфальте.

Бандана сползла Уильяму на глаза, посреди повязки проступило красное пятно, похожее на влажный бычий глаз. Участники процессии в масках смерти — череп и кости — с черными капюшонами на головах как раз заворачивали за угол, растянувшись по всей улице. Вокруг толпились «президенты», «клоуны», «старлетки», вопили и толкались пьяные юнцы. Ни одного нормального человека в праздничной взбудораженной толпе. Генри снова закинул руку Уильяма себе на плечо и побрел вперед, не поднимая глаз — он видел только ноги в джинсах или оборки юбок.

Он отмечал трещины в асфальте, счетчики на парковке, стертую желтую краску на переходе. С каждым шагом, с каждым толчком и проклятием, которым сопровождалось их продвижение через густое людское варево, в Генри нарастала паника. Уильям становился все тяжелее; Генри казалось, мускулы рвутся, кости трещат от напряжения. Но он не позволял себе упасть, постоянно помня, что его муки — ничто по сравнению с теми страданиями, которые Уильяму приходится выносить каждый день.

Вот уже и колонны у входа в заветный подъезд. Генри всхлипнул от усталости и облегчения. Они вползли на крыльцо, и тут Уильям выскользнул у него из рук, привалившись к двери. Взгляд безумный, пустой, кожа цвета цемента. Если б не вздымавшаяся от тяжелого дыхания грудь, Генри счел бы его за мертвого.

— Нет! — крикнул он. — Мы почти пришли.

На счет «раз-два-три» он подхватил Уильяма под мышки и поволок его через холл, ни на миг не останавливаясь, пока оба не рухнули на пол лифта.

Медбрат вскочил и помог внести Уильяма в кабинет. Едва они усадили его на стул, вбежал врач, сразу распахнул на Уильяме рубашку, прижал стетоскоп к его груди, отдал какие-то распоряжения ассистенту. Подвезли капельницу, с нее свисали пакеты с внутривенными растворами. Генри оттолкнули в сторону. Он успел только увидеть живот Уильяма — по краям впалый, а посередине круглая выпуклость, словно там опухоль.

— Оставьте нас ненадолго! — распорядился врач, не грубо, но с уверенностью человека, привыкшего командовать. Повернувшись спиной к Генри, он осторожно приподнял Уильяма и помог ему лечь на смотровой стол.

Стукнули, падая на пол, кроссовки, заскрипела «молния». Перчатки, носки, рубашка, свитер…

— Разумеется, — негромко ответил Генри в пустоту — никто даже не кивнул, никто не заметил, как он вышел.

Слуга я им, — кипел Генри, выходя в приемную. Унижение, стыд… Он думал, что, доставив Уильяма, станет героем в собственных глазах, но чувствовал лишь усталость. Встрепанный, потный. Врач и не глянул в его сторону. На улице на них никто не обратил внимания — еще одна парочка, грубо проталкивающаяся сквозь толпу. Даже Уильям в полубреду, пожалуй, и не вспомнит, как хлопотал о нем друг.

Пациенты в приемной застыли, опустив головы, словно им в присутствии Генри стало неловко. Хотелось бы верить, что его сюда привели чистое сердце, искренняя преданность, однако, не видя восторга на лицах окружающих, Генри ощутил, как любовь и решимость, обуявшие его в такси, тают, превращаясь в смутный, лихорадочный сон.

Из-за двери кабинета донесся болезненный вскрик, заглушенное рыдание. Генри инстинктивно приподнялся, чтобы кинуться на выручку, но словно прирос к месту, осознав, что Уильям больше не нуждается в его помощи. Эта истина поразила Генри, словно тяжкий удар. Он готов был сгинуть, испариться.

Крепко сжав колени, он принудил себя оставаться на месте. Душа съежилась, свернулась калачиком. Нельзя уходить, не узнав, в каком состоянии Уильям, но и оставаться в приемной нет сил. Выйти на улицу, кишащую пьяными? При одной этой мысли горло, желудок, кишечник свело судорогой, показалось, что сейчас он умрет.

Позвонить родителям, с которыми не разговаривал вот уже несколько недель? Тоска по дому — обычный для Генри признак гнетущего беспокойства. Несмотря на то что он давно жил самостоятельно, заболевая или сталкиваясь с серьезной проблемой, Генри первым делом вспоминал о родных. До сих пор вся его жизнь строилась так, чтобы удержать надежность и любовь, которые он обретал только дома и больше нигде, даже с Уильямом.

Неужели Уильям в глубине души не тоскует по родителям, когда подступает одиночество, недуг? К кому же он взывает в ночной тиши? И в припадке неистовой гордыни Генри не пришло бы в голову, будто Уильям может звать его. Дом на берегу вызывал у Генри острую зависть: Уильям приобрел какую-то часть мира, и эта часть навеки принадлежит ему. Иллюзия вечности, прибежище от скоротечности жизни — время ускользает так быстро. Генри физически ощущал порой, как движется, дрожит, вращается под ногами Земля. Но теперь он не знал, испытывает ли Уильям потребность вернуться домой, а если испытывает, то что для него — дом?

Внезапно Генри осознал, что сам он, случись ему так тяжко заболеть, бросил бы свою нынешнюю жизнь и вернулся бы в отчий дом. Правда, родители уже не живут там, где он вырос, а братьев и сестер разметало по всей стране. По праздникам они собирались в квартире с видом на поле для гольфа, в штате, чужом для них всех. И все же в новой квартире родителей каким-то образом сохранялось прошлое: опора, надежная пристань, всегда ожидавшая Генри, где бы он ни был. До сих пор ему не приходило в голову: того дома, о котором он вспоминает, уже нет, что его мечте о доме не соответствует конкретный образ. Он не знает, что такое дом, чего он хочет, куда ему ехать…

Прислонившись к подоконнику, Сьюзен выдувала дым в щели окна. Генри расхаживал между кроватью и дверью, то и дело выглядывая в коридор, словно Уильям должен был вот-вот вернуться. Сядь! — рвалось у нее с языка. Врач предупредил: операция продлится четыре часа. Не прошло еще и двух.