Черная дама (ЛП) - Грубер Андреас. Страница 2

Раст остановился перед обитой дверью кабинета.

— Твой чешский всё ещё так же хорош, как раньше?

— Я давно не практиковался. А что?

— Сейчас узнаешь.

Раст открыл дверь и пропустил его вперёд.

Переговорную погрузил в сумрачный полусвет закат, затянутый облаками. У окна стояли двое мужчин: великан с плечами шириной со шкаф и коротышка с блестящим боковым пробором.

— Питер, я хочу представить тебе двух господ. Магистр Кольшмид, руководитель нашего отдела выездной службы, и Вальтер Седлак, наш сотрудник внутренней безопасности.

Кольшмид, меньший из двоих, выступил первым. Хогарт дал ему лет сорок пять. На нём был костюм в тонкую полоску, рукопожатие у него оказалось крепким, а держался он, несмотря на рост, увереннее многих представителей, с которыми Хогарту доводилось встречаться.

Правда, за последние двадцать лет Хогарт не видел ни одного человека с таким количеством помады в волосах. Это не вязалось с остальным профессиональным обликом Кольшмида; возможно, у него просто был неудачный консультант по стилю.

Сотрудник безопасности, словно нарочно для контраста, носил костюмные брюки с широким ремнём и простую чёрную рубашку-поло. Его предплечья были так же загорелы, как и кожа головы под короткой щетиной волос. Седлак держал руки скрещёнными на массивной груди.

Резкие черты лица, узкие очки без оправы и широкий рот напомнили Хогарту акулу. Почему управляющие в вопросах безопасности вечно нанимают именно таких типов? Хищник даже не потрудился подать Хогарту руку, что того нисколько не удивило.

Хогарт привык: охранники игнорировали всех вокруг. Вежливость никогда не входила в их репертуар.

Когда Раст опустился в кожаное кресло во главе длинного конференц-стола, Кольшмид и Хогарт сели напротив друг друга по его длинным сторонам. Для такой небольшой компании стол был непомерно велик. На зеркальной столешнице стояли только кофейная посуда, несколько папок и диктофон. Акула тем временем остался у окна, скрестив руки на груди.

Пока мужчины молча наблюдали за Хогартом, он выложил из карманов пиджака автомобильные ключи, мобильный телефон и сигареты и положил перед собой на стол. Это был его пунктик. Он терпеть не мог сидеть на переговорах с набитыми карманами.

Как всегда в начале важных встреч, атмосфера сперва оставалась напряжённой. Никто не предложил Хогарту кофе, никто не завёл светскую беседу о погоде, никто не пошутил, чтобы разрядить обстановку. Можно было подумать, он ввалился прямо в разгар ссоры.

Возможно, эти двое не знали, что Хогарт уже работал на Medeen & Lloyd, и его визит выглядел для них так, будто Раст пристраивает на работу обанкротившегося знакомого. Так или иначе, поскольку он прекрасно жил и без протекции, Хогарт намеревался сперва выслушать их, а потом решить, интересует ли его это дело и есть ли у него вообще шансы на успех.

Во всяком случае, Расту следовало немедленно растопить лёд между ними, пока атмосфера не промёрзла окончательно. Но когда Раст открыл рот, стало только хуже. Он криво улыбнулся Кольшмиду, потом просиял Хогарту так, что от этого мог заболеть живот.

— Как вы знаете, Питер Хогарт славится своей настойчивостью. Он изучил ремесло с самых низов и обладает многолетним опытом в нашем деле. Он умён и знает все уловки отрасли, не так ли? — Раст откашлялся. — Насколько мне известно, мы и сами уже не раз привлекали его к особенно запутанным случаям.

Кольшмид забарабанил пальцами по папке, словно именно таких авансов и опасался. Хогарт мог представить, какой скепсис сейчас в нём поднимается. На Акулу он даже не взглянул.

Теперь перед этими двумя он выглядел не только любимчиком начальства по протекции, но ещё и самодовольным всезнайкой — и это при том, что он даже рта не раскрыл.

Отличное начало.

Больше всего ему хотелось встать и уйти.

Раст откинулся в кожаном кресле, и на этом представление закончилось.

Пока Кольшмид начал излагать суть дела, Хогарт сам налил себе чашку кофе. Хотя эту бурду он всегда пил чёрной и без сахара, слушая кого-нибудь, он размешивал её ложечкой. Смотреть на воронку в чашке помогало ему держать мысли в движении.

Это был всего лишь ещё один пунктик — такой же, как дурацкая привычка после расставания с Евой пить не Coca Cola, а Pepsi.

Кольшмид посмотрел на него.

— Вам что-нибудь говорит имя Октавиан Венцель?

Хогарт покачал головой.

— Венцель родился в 1599 году в пражском Старом городе. Уже в девятнадцать лет он отправился в Бельгию, где был принят в антверпенскую гильдию живописцев и, среди прочего, работал на Рубенса. После пребывания в Англии и Италии, вернувшись в Прагу, Венцель был буквально завален заказами. С тех пор он называл себя только Октавианом. Он стал величайшим богемским художником своего времени и, хотя умер уже в сорок два года, оставил огромное наследие.

— Сегодня его картины маслом наряду с полотнами Рембрандта, Рубенса и ван Дейка считаются одними из прекраснейших экспонатов барокко. Нас интересуют тринадцать масляных портретов, созданных Октавианом в антверпенский период, — портреты Иисуса Христа и его апостолов. До начала двадцатого века эта серия картин всегда оставалась единой и находилась в частных собраниях — сперва нидерландских, позднее итальянских коллекционеров.

— Но в 1911 году мюнхенский арт-дилер Юлиус Кёлер прервал почти трёхсотлетнюю традицию: он приобрёл собрание и распродал его по частям. Сегодня эти картины, известные среди знатоков искусства как серия Кёлера, рассеяны по всему миру и выставляются в музеях Дрездена, Брюсселя, Берлина и Флоренции.

Кольшмид сделал паузу. Раздражённо посмотрел на кофейную чашку Хогарта.

— Не могли бы вы прекратить это звяканье?

Не говоря ни слова, Хогарт вынул ложечку из чашки и пригубил кофе. Варево имело вкус помоев и было, без всякого сомнения, худшей бурдой из всех, какие ему доводилось пить. С отвращением он отодвинул чашку в сторону.

Кольшмид приподнял бровь.

— У вас есть вопросы?

— Не передадите воду?

Сбитый с толку, Кольшмид пододвинул к нему бутылку и стакан.

— Ещё вопросы?

Хогарт покачал головой. Неторопливо налил газировки, позволив пене подняться в стакане.

Искусство не входило в число его специальностей. Обычно страховые компании нанимали его, когда кто-нибудь отрезал себе руку шлифовальной машинкой, чтобы получить выплату; иногда к нему обращались адвокаты — проверить, не изменяет ли кто-нибудь жене. Но Октавиан и барочные полотна? Он с трудом отличил бы детский рисунок от современной живописи.

— Менее чем через три месяца исполнится триста шестьдесят пять лет со дня смерти Октавиана, — продолжил Кольшмид. — По этому случаю устраивается уникальная мировая выставка его работ. Она продлится до пятнадцатого декабря. Ради неё тринадцать картин серии Кёлера впервые почти за сто лет снова собрали вместе, чтобы представить в Национальной галерее в Праге.

Прага! Вот почему Раст спросил, говорит ли он по-чешски.

Кольшмид передал Хогарту глянцевый проспект, раскладывавшийся втрое. На развороте был изображён цикл картин.

«Кающийся апостол Пётр» прибыл из Эрмитажа в Санкт-Петербурге, «Симон» — из музея Гетти в Лос-Анджелесе; ещё по одному портрету — из галереи Питти во Флоренции, августинской церкви в Антверпене и Королевских музеев изящных искусств в Брюсселе, прочитал Хогарт в набранных мелким шрифтом сносках. «Иисус» и «Святой Фома» происходили из собрания графа Спенсера из Олторпа, Нортгемптоншир; ещё две картины — соответственно из Дрезденской галереи и Государственного музея в Берлине.

Кольшмид потянулся через стол и шариковой ручкой указал на две репродукции.

— Двух апостолов — Варфоломея и Иуду Фаддея — доставили в Прагу самолётом из венского Музея истории искусств. Лучшие экспонаты, если позволите мне такое суждение. Одна только организация воссоединения этой коллекции, заняла три года.

Хогарт рассматривал Иисуса и апостолов. Даже на маленьких репродукциях картины выглядели так, словно изображённые мужчины были живыми.