Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр. Страница 2

Анна Витальевна Кобрук. Главврач Муромской больницы.

Еще с трубкой в руке, на полпути к уху, я почувствовал, как нехорошо екнуло сердце.

— Анна Витальевна?

— Разумовский, — голос Кобрук звучал тем самым тоном, которым она годами осаживала зарвавшихся магистров на совещаниях. — Слушай меня внимательно и не паникуй. Сразу говорю, чтобы ты не успел ничего себе нафантазировать. С ребенком все в порядке. С Никой тоже все под контролем.

Смысл слов я еще не успел поймать, а пол уже ушел из-под ног. Внутри все оборвалось и полетело куда-то вниз.

— Что с ней? — выговорил я. — Анна Витальевна, что случилось?

— Твоя жена у меня в отделении, лежит на сохранении, — отчеканила Кобрук. — Поступила вечером самотеком. Тянущие боли внизу живота, гипертонус матки. Угроза прерывания на фоне стресса, Разумовский. Доигралась твоя боевая фельдшерица, набегалась по своим войнам.

Я вцепился рукой в подоконник. Выскобленный пустой колодец внутри отозвался ледяным сквозняком. Гипертонус, угроза, первый триместр.

— Кровотечение? — Слова сами выстроились в привычный ряд, лекарь включился поверх трясущегося мужа. — Есть кровотечение, Анна Витальевна? Что на УЗИ, сердцебиение?

— Молодец, что про дело спрашиваешь и не воешь, — одобрила она. — Слушай. Кровотечения нет, мажущих выделений нет. Шейка сформирована, закрыта, длина в норме. На УЗИ плодное яйцо в полости, сердцебиение есть, отслойки нет, ретрохориальной гематомы нет. Слышишь меня? Ничего страшного по факту не случилось. Это просто тонус и нервы, до катастрофы тут далеко.

Я медленно выдохнул. Каждое ее слово ложилось как кирпич в стену, и стена эта понемногу заслоняла разверзшуюся было пропасть. Закрытая шейка, есть сердцебиение, нет отслойки. Я цеплялся за эти цифры и формулировки, как тонущий за брошенный конец.

— Что назначили? — спросил я.

— А ты меня еще проэкзаменуй, целитель, — фыркнула Кобрук,. — Полный покой, постельный режим, никаких нагрузок и никаких нервов, что в ее случае самое сложное. Прогестероновую поддержку, дидрогестерон по схеме. Спазмолитики, дротаверин внутримышечно по потребности. Магний с витамином B6 внутрь, легкую седацию на травах. Никакой твоей хваленой магнезии в вену я ей лить не стала, рано еще для таких фокусов и незачем. Будем наблюдать в динамике, контроль ХГЧ и УЗИ. К утру тонус уже наполовину сняли. Через недельку отлежится и будет как новенькая, если ты, не примчишься сюда сверкать глазами и таскать ее по странам.

Я закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу. Она все сделала правильно. Все до последней мелочи, грамотно, спокойно, по уму. Моя жена была в надежных руках.

— Почему я узнаю об этом от вас? — спросил я тихо. — Почему она мне не позвонила?

Кобрук на том конце помолчала.

— А вот про это спроси у нее сам, — сказала она другим голосом. — Держи. Передаю трубку. Только, Разумовский, — голос ее снова стал жестким. — Без фокусов. Не смей ее накручивать. Ей нужен покой, и никаких твоих трагедий в лицах. Понял меня?

— Понял, — сказал я.

В трубке зашуршало. Сначала до меня дошло ее дыхание, чуть учащенное, но ровное, а потом голос.

— Привет, дорогой, — сказала Ника слабо, и от этого знакомого слова, сказанного знакомым тоном, у меня предательски защипало в глазах.

— Привет, — сказал я. — Ну ты даешь. Ты почему мне не позвонила, а?

— Потому что знала, что ты сделаешь ровно то, что делаешь сейчас, — ответила она. — Бросишь там свою войну, свою мать и примчишься ко мне трястись надо мной. А мне не нужно, чтобы ты трясся. Мне нужно лежать, чтобы меня тут обкололи всякой полезной дрянью и оставили в покое. И тебе нужно делать свое дело, а не нянчиться со мной. У меня тонус, Илюш, а не разрыв матки. Полежу и встану.

— Я как раз собирался тебе звонить, — сказал я. — Меня вызывают в Москву. Сам Император. Я улетаю через час.

Она помолчала.

— Вот и хорошо, — сказала она наконец, и ее слабый голос дрогнул. — Значит, так тому и быть. Лети в свою Москву, делай, что должен. Я тут полежу. Только пообещай мне одну вещь, слышишь? — она перевела дыхание. — Не вздумай геройствовать там сверх меры. Не лезь под пули за чужих дядек. У тебя теперь есть я и вот это, — я почти увидел, как ее ладонь легла на живот, — и нам нужно, чтобы ты вернулся домой целым и живым. Геройство и мученичество оставь книжкам. Мне нужен живой муж. Это приказ. Понял?

— Понял, — сказал я. — Обещаю.

— Эх и гад ты, Разумовский, — сказала она с такой нежностью, что у меня перехватило горло. — Лети уже. И позвони, как сядешь.

Она отключилась. Я постоял у окна с погасшей трубкой в руке. Где-то внизу спала ничего не помнящая мать. В соседнем корпусе лежала на сохранении жена, которую я не мог сейчас даже навестить. А я должен был лететь прочь от всех, кого хотел защитить, к человеку, которому не мог отказать.

Тяжелые имперские вертолеты сели на пустыре за больницей.

Их было три, огромных, выкрашенных в темную краску, с двуглавым орлом на бортах. Лопасти молотили воздух, поднимали тучу пыли и сухой травы, и от их рева дрожала земля и звенели стекла в больничных окнах. Я стоял на краю поля, придерживая воротник, и смотрел, как из приемного покоя выкатывают каталку.

На каталке, укрытая до подбородка, спала моя мать. Спала спокойно, здоровым сном, не зная и не чувствуя, что ее снова куда-то везут.

Над ней покачивалась стойка с монитором, тихо пищал пульсоксиметр, и медбрат в имперской форме катил все это хозяйство к раскрытому брюху среднего вертолета, где ждал герметичный медицинский модуль, похожий на маленькую белую капсулу.

Духи шли рядом с каталкой. Ррык тек сбоку золотой тенью, не отставая ни на шаг, и я знал, что он не отойдет от нее, пока она дышит. Айла перепархивала над капельницей, придирчиво наблюдая за медбратом, будто проверяла, достаточно ли он почтителен с ее подопечной.Шипа и Ворон, оба потрепанные, держались позади, прикрывая тыл.

Анну закатили в модуль, защелкнули фиксаторы, загерметизировали. Рампа поднялась. Я в последний раз увидел ее лицо в иллюминаторе и отвернулся.

Меня позвали в головную машину. Я поднялся по трапу, согнувшись под лопастями, втиснулся в жесткое десантное кресло, и кто-то сунул мне на колени гарнитуру и страховочные ремни. Дверь задраили. Рев стал глуше, навалился вибрацией, машина тяжело оторвалась от земли, и Муром поплыл, рассыпанный редкими ночными огнями.

Я смотрел в иллюминатор на уплывающий город и чувствовал, как меня выдирают с корнем, из ординаторской с продавленным диваном, из дома у реки, из команды, от Ники, от всего теплого и привычного, что я растил здесь.

Выдергивают и бросают в холодные имперские жернова, где я никто и звать меня никак, маленький провинциальный лекарь среди огромной чужой силы.

Привычная, теплая тяжесть навалилась на плечо. Фырк соткался прямо из воздуха и устроился у меня на плече поудобнее, вцепившись коготками в ткань куртки.

— Не кисни, двуногий, — проворчал он мне в самое ухо, перекрывая гул. — Сидишь, как воду в рот набрал, тоску нагоняешь. Ну столица, ну император, эка невидаль. Мы с тобой по таким дырам лазили, что этой твоей Москве и не снилось. В межмирье побывали, в лунной тюрьме отсидели, к твоему папаше в бункер наведались. И отовсюду вылезли. Вылезем и отсюда. Главное, чтоб кормили прилично.

Я скосил на него глаз. Бурундук сидел нахохлившись, делая вид, что ему совершенно все равно, и только хвост, обмотавшийся вокруг моей шеи чуть теснее обычного, выдавал, что засранец за меня волнуется.

— Спасибо, пушистый, — сказал я.

— Не за что, — он отвернулся, шмыгнув носом. — И вообще, я тут исключительно ради столичной кухни. Не обольщайся.

Вертолет лег на курс, задрал нос и пошел забирать высоту. Внизу таял Муром. Впереди, за сотни верст, в предрассветной мгле лежала Москва и ждал меня человек, которому я не сумел сказать «нет».

Москва встретила нас закрытым военным аэродромом где-то на окраине, обнесенным бетонным забором с колючкой и вышками.