Лекарь Империи 23 (СИ) - Лиманский Александр. Страница 5

Вот оно. Я внутренне напрягся. Александр сделал ровно тот ход, которого я боялся с той секунды, как Ррык вышел из астрала. Он захотел напрямую к Старейшинам.

Лев не моргнул. Он смотрел на Императора долгим тяжёлым взглядом, и молчание это тянулось так, что Серебряный за моей спиной перестал дышать.

— Нет, — сказал Ррык наконец. — К Старейшинам не входят без стука, Владыка, — продолжил он, и теперь от его баса задрожали и стёкла в задёрнутых окнах. — И уж точно не по прихоти смертного, будь он хоть трижды в короне. Они ушли за Врата четыре тысячи лет назад, когда твой народ показал, чего стоит дружба с людьми. Они сидят на холодном камне над вашими головами и смотрят вниз, и весь ваш мир, со всеми его империями и войнами, для них — один короткий вздох. Ты родился и умрёшь, а они не успеют повернуть головы. Дверь между нами закрыта. И открыть её по щелчку твоих пальцев не в моей власти и не в твоей.

Я ждал, что Александр вспыхнет. Любой самодержец на его месте счел бы такой ответ пощечиной. Но Государь выслушал отповедь льва до конца, и на скулах его не дрогнул ни один мускул.

Он принял отказ не как обиду, а как условие задачи, которую только что положили перед ним на стол. Я почти видел, как у него в голове щелкает костяшки счетов. Иерархия духов абсолютна. Старейшин не купить. К ним можно только попасть, и ключ от двери находится не у него.

— Понял, — сказал он просто. — Спасибо за прямоту, Хранитель. Я ценю, когда мне говорят «нет» в лицо, а не кланяются и саботируют за спиной. — Он помолчал, и в усталых глазах снова зажёгся тот охотничий огонёк. — Значит, будем искать другой ключ.

Государь отошел к столу, постоял, опершись на него костяшками, и я понял, что он перестраивает всю партию на ходу.

— Золотом вас не купишь, — сказал он, скорее себе, чем нам. — Землёй, титулами, властью — тоже. Что я могу предложить народу, который старше моей короны на тысячи лет и которому от меня ничего не нужно, — он поднял голову, и взгляд его остановился на мне, затем на льве. — Но кое-что общее у нас есть. Один общий враг. И одна общая ненависть к нему.

Куда он клонит, я понял по одному его тону, ещё без имени.

— Григорий Радулов, — произнёс Александр, и само это имя в его устах прозвучало как приговор. — Он крадет вашу Искру, Хранитель, выпил досуха сотни ваших младших, держал их в батареях. Он же два десятилетия гадил в моей Империи, плел сеть, тянул силу из живых людей, как клопов доил. Вы хотите его голову. Я хочу того же, — он выпрямился. — Так возьмём её вместе.

— Говори, — коротко уронил Ррык.

— Я кладу на стол всё, что у меня есть, — голос Государя налился металлом, и в кресле распрямился самодержец, поднимающий державу на дыбы, ничего не осталось от усталого старика. — Армию. Тайный сыск. Всю Канцелярию до последнего оперативника. Я объявлю Радулова врагом престола номер один, закрою ему все границы, перекрою все норы, подниму на ноги каждого осведомителя от Варшавы до Владивостока. Империя загонит его, как волка флажками, — он перевёл дыхание. — Мне не нужны клятвы на бумаге и кровь на алтаре. Вы хотите его голову — Империя добудет её для вас. А когда он падет и его кровь на деле скрепит наш союз, ты, Хранитель, станешь моим поручителем. Сам, по доброй воле, дойдёшь до своих Врат и замолвишь за меня слово. Откроешь мне эту дверь к Старейшинам. Вот и весь торг.

В кабинете повисла тишина. Я затаил дыхание. Это был хороший ход, очень хороший. Александр не требовал у Ррыка невозможного, не лез к Старейшинам напролом. Он предлагал льву заслужить право замолвить слово, заплатив за него головой Радулова. И отказаться от такого было трудно, потому что голову Радулова Ррык хотел не меньше Государя.

Лев медленно склонил тяжёлую голову и грива его колыхнулась, осыпав на драгоценный паркет горсть гаснущих искр.

— Скреплено, — пророкотал он. — Мы принимаем твою охоту, Владыка. Загоняй зверя. А когда он будет лежать у наших ног, я дойду до Врат и скажу о тебе то, что ты заслужишь. Не больше и не меньше.

— Большего я и не прошу, — кивнул Александр.

Айла на спинке кресла шевельнулась и проводила взглядом гаснущие искры с гривы Ррыка. Её тихая ядовитая мысль скользнула мне в голову, предназначенная мне одному.

— А недурно для однодневки, — сказала она. — Не стал клянчить у льва невозможного, не полез к Старейшинам с парадного крыльца. Купил себе будущего ходатая, расплатившись чужой охотой, которую и так вёл. Твой Государь, Лукумон, торгуется, как старый восточный купец на ковровом базаре. Берегись такого союзника пуще иного врага. Тот, кто так ловко берёт чужими руками, однажды так же ловко возьмёт и тебя.

Я промолчал, но мысль её запомнил.

Тихо выдохнул, и плечи у меня сами опустились, будто с них сняли мешок с песком. Я бился об эту стену можно сказать в одиночку, гонялся за тенью отца силами одной муромской больницы, горстки лекарей и пятерых духов, и тень эта всякий раз утекала у меня сквозь пальцы.

А теперь за моей спиной вставала вся махина Империи. То, что я тащил на горбу как личную войну, минуту назад стало государственной задачей с высшим приоритетом. Спину мне прикрыли броней, и впервые за долгое время я почувствовал, что в этой охоте мы перестали быть дичью.

Ррык качнул гривой, золотой контур его поплыл и истаял, уходя в астрал. Следом серебристой искрой мигнула и пропала с императорского кресла Айла. Фырк на моём плече остался, но обмяк, прикинулся неживой меховой горжеткой и только косил по сторонам круглым глазом. В кабинете снова сделалось просто трое людей, лев исчез, и от этого тяжёлая дворцовая тишина навалилась с новой силой.

Александр провёл ладонью по лицу, и я увидел, как из него разом вышел весь азарт, оставив одну серую усталость. Он потянулся к графину, налил себе воды, выпил залпом, как простой смертный после тяжёлой смены.

— На сегодня большая политика кончилась, — сказал он. — Дальше по вашей части, Разумовский. Филипп Самуилович.

Он кивнул куда-то мне за спину. Я обернулся. Старый Гольдман отлип от стены у дверей, где простоял всё это время неприметной тенью, и шагнул в круг света от настольной лампы. Лицо у него было такое, будто он только что присутствовал при сотворении мира и теперь спешил вернуться к делам земным.

— Дело вот в чём, — начал он. — Китай. Поднебесная империя, как они себя называют. Их император нам не враг и не союзник, на таком уровне в друзьях не ходят. И у него беда. Две дочери, близнецы.

Он сделал паузу, и я уже знал, что услышу дальше, по тому, как он подбирал слова.

— Сросшиеся, — сказал Филипп. — От рождения. Сиамские, как говорят у нас. Двадцать лет прожили одним телом на двоих. И вот теперь решено их разделить.

Что-то у меня в груди дрогнуло и подобралось. Сиамские близнецы. Двадцати лет.

— За операцию взялся лучший хирург Китая, — продолжал Гольдман. — Профессор Чен, у себя дома фигура почти культовая. Но он поставил условие: со своими резать отказался наотрез. Сказал, что ему нужен второй оператор его уровня, а во всём Китае такого нет. Их император разослал запрос по миру. А его величество, был как раз с визитом тогда в Поднебесной, — лёгкий кивок в сторону Александра, — и назвал ваше имя, Илья Григорьевич.

Дальше я уже не слушал придворных округлостей. Во мне щёлкнул тумблер, тот самый, что включается у меня поверх любой усталости и любого страха, и я подался вперёд.

— Тип сращения? — спросил я сухо, по-деловому. — Где они срослись и насколько глубоко? Торакопаги, омфалопаги, что именно?

— Грудь и живот, — мягко ответил Филипп. — Грудная клетка и верх живота.

— Торако-омфалопаги, — я кивнул сам себе, и в голове уже разворачивалась тревожная, манящая разом картинка. — Общая грудина? Один перикард на двоих или два? Самое главное — сердца. Сердца раздельные, в своих сумках, или есть мост? Общее предсердие, общий крупный сосуд? Печень? От этого зависит всё, абсолютно всё.

Филипп слушал мой напор, но даже бровью не повел, и я понял, что цифр из него не вытрясти.