Атомщик. 1939 (СИ) - Емельянов Антон Дмитриевич. Страница 1

Атомщик. 1939

Глава 1

Я умер.

Сдал уже третью в моей жизни атомную станцию в Африке, а потом… Взрыв по дороге домой, тут это бывает. И я неожиданно оказался в незнакомом коридоре.

Скрипучие доски пола с облезающей краской, выкрашенные в синий стены, страшная головная боль и мысли. Первая: я — это больше не я. Совсем! Вторая: вротмненогиэтотчертовцирккудаделиськлоуны! В общем, ругаться очень захотелось. А потом в мозгах словно бомба взорвалась, докидывая к жизни чужие двадцать лет. Я — Виктор Игоревич Антонов, сын замначальника Ленинградского НКВД, студент ЛФТИ… Нет, Ленинградского технологического, третий курс. А в ЛФТИ я хочу устроиться после учебы и сейчас даже прохожу там практику. Не женат, образ жизни — распутный, характер — сволочной. Большинство людей вокруг терпели меня исключительно из-за отца, вот только вчера вечером его арестовали. Вчера — это 24 февраля 1939 года! Подумал, и на этот раз даже ругаться не захотелось. Некогда — новые мысли продолжали занимать собой все доступное место.

Так что там было дальше? Сразу после ареста мать с сестрой тут же собрали вещи и уехали в Москву, к дедушке — они давно договаривались, что тот прикроет в случае чего. А я устроил скандал и отказался: не хотел верить, что все изменилось, пришел в институт и… Слухи уже пошли. Клещев и Ломидзе, до этого ходившие за мной хвостом, сделали вид, что не узнают. Мне из будущего было плевать на это предательство, а вот сам Антонов-младший оказался поражен до глубины души. Сколько он их прикрывал, сколько помогал, как самим, так и их семьям. А тут одна ошибка, и они сразу отвернулись.

— Антонов! Вот ты где!

От новых воспоминаний еще подташнивало, но тело инстинктивно обернулось на звуки своей фамилии. Ко мне, злобно сверкая глазами, шел какой-то толстяк. Вспомнил. Игорь Кудрявый — я бил его все три года, что мы учились вместе. Иногда не бил, просто выводил из себя. Пару раз до слез. Дежурная шутка: как настоящий пролетарий может быть таким толстым.

— Теперь не сможешь спрятаться за папашу! — Кудрявый подошел вплотную и со всей силы приложил по морде.

Потом еще и ногами добавил. Чудо, что ничего не сломал, а то веса ему для этого точно хватало. А вот опыта нет, работал на одном энтузиазме. Через несколько секунд его все-таки оттащили в сторону — и вот здесь энтузиазмом уже даже не пахло.

— Не стоит марать об такого руки, — короткостриженый крепыш сплюнул в мою сторону. И этого тоже помню. Андрей Покровский, поступил в институт после армии, вся семья потомственные рабочие на Кировском. Идеальный представитель класса-гегемона, чьи фотографии так удобно ставить на передовицу институтской газеты.

Презрительно морщась, он увел Кудрявого, оставив меня на полу. Ко мне же из наблюдавших за сценой студентов так никто и не подошел: все смотрели как на пустое место. Я же говорил — характер сволочной. Даже немного их понимаю. Разве что один взгляд немного цепанул: Ирка Гоглидзе. Красивая. Антонов не раз подходил к ней раньше, предлагал встречаться, а она отказывала. Сейчас же у нее на лице на мгновение мелькнуло сочувствие и тут же пропало… Я поднялся на ноги и облокотился на стену.

Голова еще немного кружилась, но удар толстяка словно помог окончательно прийти в себя, поверить, что все это не кажется…

С другой стороны, а что тут невероятного? Будто я книжек про попаданцев не читал? Читал, и всегда восхищался теми, кто сумел помочь своей стране. Вот только: меня всегда смущало, как они старались действовать исподтишка, словно боясь принять ответственность за свою силу. Мол, получилось — хорошо, нет — я сделал все, что мог, а накосячили это уже местные… Хуже всего были те, кто и вовсе погружался в повседневную суету, отказываясь от данного им шанса. Высокопарно? А вот посмотрим, что у меня получится и тогда проверим, есть у меня право так думать или нет.

Мозги заработали немного быстрее.

Итак, сейчас февраль 1939 года, я студент с подпорченной кредитной историей. Что я могу? Продолжить учиться. Да, будет непросто, но с моими мозгами точно справлюсь. Потом война: если успею себя проявить, то на фронт не отправят, останется вовремя уехать из Ленинграда и… Внутренний Антонов согласно кивал на план, а вот я сам даже продолжить не смог. Противно.

— И что тебя эта ситуация ни капли не смущает? — внутренний голос заставил меня дернуться.

Не от неожиданности. На самом деле, когда годами сидишь в тысячах километров от дома, когда не то, что поговорить, даже помолчать не с кем — беседы сами с собой это вполне закономерный итог. Кто-то спивается, кто-то вот заводит личную шизофрению. Просто в глубине души надеялся, что она сюда не переберется. Но кто же ее остановит?

— Я все помню, — пожал плечами. — Свою жизнь, его жизнь. В чем тут сомневаться?

— Живи для себя. Это не предательство, ты ничего не должен этим людям.

— Уже жил так… Не самая плохая жизнь, но и не мечта. Я могу больше.

— Значит, решил, что оказался тут с великой миссией? Теперь поедешь на ближайшую гору искать каменные таблички? — вот такая у меня шиза, циничная.

— Не юродствуй.

— Тогда не ври себе.

— Да, я хочу верить, что оказался тут не просто так.

— Хочешь верить или веришь?

— Хочу. Чтобы верить, надо все-таки больше информации.

— И что дальше? Если сбегать от войны ты не будешь? Зная будущее, можно подсказать пути развития технологий. Союзу и всем его жителям это поможет.

— А поможет ли? Если в марте 1953-го все случится так же, как и случилось, то разве пара лишних процентов в ВВП что-то изменят? Я вот думаю, и 91-й год после этого никуда не денется.

— Тогда иди к Сталину. Не боишься же? Расскажешь все, лично займешься воспитанием тех, кто не продаст идею.

— Я не учитель.

— Хоть где-то тебе хватает здравого смысла. Но тогда что? Учти, если еще сегодня ты сможешь воспользоваться положением Антонова-старшего, то вот завтра станешь уже обычным человеком. Даже немного хуже.

— Подожди, — кажется, я поймал какую-то мысль. — Что я умею делать лучше всего?

— Сходить с ума.

— Нет, я умею строить атомные станции.

— И ты хочешь?

— Построю ее здесь и сейчас.

— Да ты понимаешь, что будет после этого⁈ Выход на бомбу, такая сила в руках только у одной страны, да еще и до того, как мир успеет ощутить ужас Второй Мировой? Ты ведь хочешь до нее успеть? Впрочем, это в любом случае невозможно!

— На самом деле, ничего сложного. Вспоминай, Ферми через 5 лет просто сложит в кучу урановые и графитовые слитки, и этого хватит, чтобы запустить первую самоподдерживающуюся реакцию и начать Манхэттенский проект.

— У тебя нет ресурсов и влияния, что были у Ферми. Помнишь же, несколько тонн урана…

— Мне не нужны его влияние и ресурсы. Вместо этого я точно знаю, что нужно и, вложившись в технологию, могу собрать прототип почти на коленке.

— Не смеши.

— Не станцию! Прототип! Вместо куба со сторонами пятнадцать метров, если использовать правильную компоновку, отражатели, ТВЭЛы, мне потребуется в сотни раз меньше урана.

— Все равно на коленке не соберешь.

— Я помню все необходимые формулы, могу рассчитать минимальную критическую массу. При обогащении в 20 процентов, нам хватит и килограмма. Хорошо, с учетом утечек нейтронов больше, но в любом случае это килограммы, не тонны.

— Ладно, допустим ты привезешь руду из Ферганы…

— Спасибо, что напомнила, где ее искать прямо сейчас.

— Кстати, почему в женском роде? Я думал, ты считаешь меня своим вторым «я».

— Шиза — женский род. Но ты продолжай.

— Убедил, вернемся к делу. Допустим, ты привез руду. Радиевый институт Хлюпина ее переработал в оксид урана в слитках. А вот дальше тупик. Чтобы обогатить уран до твоих 20%, да даже до 5% тебе нужны газовые центрифуги.