Поколение М - Акунин Борис. Страница 3

Может, на свете есть люди, которым повезло с родителями, но Лоле такие счастливцы не попадались. Родиться в антисемитской стране с еврейскими папой-мамой, само по себе та еще везуха. Но жить с якобы русской фамилией при абсолютно несомненной внешности, все время наталкиваться на понимающие ухмылочки! Как сучка Шохина тогда сказала-то? Только переехали сюда, в отдельную квартиру, Лола пришла в новую школу, в седьмой класс, стала знакомиться. А Шохина спрашивает: «Октябрева? Разве еврейская пасха в октябре?» И все засмеялись.

Дома Лола закатила рев, накинулась на папу: зачем он спрятался за русскую фамилию, лучше бы уж была еврейская. Папа стал объяснять, что фамилию он поменял не поэтому, в двадцатые годы никто свое еврейство не прятал, просто он по метрике был Зеев Гиршевич Шайкин, неподходящее имя для сцены. Тогда в театре многие брали красивые имена. Как раз ввели паспорта, и он записался Октябревым Владимиром Григорьевичем. Потому что «Зеев» значит «волк», а к этому слову ближе всего «Володя».

Что на папу пенять. «Еврейская судьба» — это про него. На сцену он не попал из-за сильной близорукости — для очкариков ролей немного. С режиссурой тоже не сложилось.

Хотя он говорит, что полуслепота спасла ему жизнь, и даже дважды. Первый раз, когда весь их театр посадили. Они готовили спектакль к двадцатилетию органов, на премьере должен был присутствовать нарком Ежов, и кто-то донес, что труппа готовит теракт — правительственная ложа будет заминирована. Папа — единственный, кого выпустили. Всего неделю отсидел. Какой-то начальник наорал на подчиненных: что вы мне слепого подсовываете, курам на смех? Вернули очки и выпустили. Даже побить не успели. Но папа все равно на всю жизнь напугался, так от пережитого ужаса и не отошел. А второй раз очки спасли от войны. В такого шлимазла попала бы первая же пуля. Вместо фронта папа поехал ставить пьесы узбекских драматургов, а после войны решился вернуться в Москву, только когда перестали гоняться за «псевдонимами», и то не сразу. Возвращается он в столицу с женой-красавицей и маленькой Лолой — а там разбитое корыто и давно уехавший поезд. Ну и как было такого папу не пожалеть с его «Аэлитой» третьей свежести?

А между прочим его «информация» оказалась верной. Вчера в программе «Время» торжественно объявили, что подписано советско-американское соглашение о сотрудничестве в исследовании космического пространства. Так что завтрашний спектакль — прямо яичко к Христову дню. Может, у папы «поздний взлет» и получится. Вот было бы здорово!

Мама уканала на работу в полдевятого, через час ушел и папа — в студию, руководить подготовкой. Он для парада еще и венгерскую шляпу с перышком нацепил. Всегда одевался по-дурацки, демонстрировал артистическую натуру. Лет с двенадцати Лола начала его стесняться, старалась нигде вместе не появляться, а если приходилось — топала в сторонке, вроде как этот павлин ей никто. Сейчас-то, поумнев, относилась к папиному пижонству по-взрослому. Каждый самовыражается как хочет и как может, а в пожилом возрасте это, пожалуй, даже нефигово. С папой в студию она не пошла по другой причине.

Вчера, на «последнем звонке», постановила, что вплоть до первого экзамена, сочинения, к которому можно не готовиться, будет каждый день по два часа зубрить ненавистную физику, самое слабое свое звено. Надо вытянуть эту пакость хотя бы на четверку. С тремя четверками — по алгебре, химии и физике — и всеми остальными пятерками средний получится «пять», а если хоть одна тройка — капут, четыре с половиной, и прощай филфак.

— Ровно в двенадцать, не опаздывай, — сказал папа, когда уходил. — И за Нору отвечаешь, а то знаю я ее, рассеянную с улицы Бассейной. Ну, Лолита, проводи меня в поход хорошим стихотворным напутствием.

«Мальбрук в поход собрался», — едва не ляпнула она, но он был такой возбужденный, нервный. Чувство, от которого чуть не увлажнились Лолины глаза, вероятно, следовало назвать «материнским».

Проводила его в прихожую, поцеловала, открыла дверь. Насмешливо, но по-доброму улыбнулась.

— Сама сочинила? — спросил папа, выросший на Маяковском, Асееве и прочем Багрицком. Цветаева в этот набор не входила — еще один повод для маминого презрения.

Лола поштудировала билет с постулатами Нильса Бора, не пытаясь понять смысл этой галиматьи — просто вызубрила, как стихотворение. В университете на устной литературе, где режут всех «некошерных», то есть наоборот кошерных, она планировала сразить комиссию своей эрудицией. По примеру Бабеля, который в детстве прорывался в гимназию через «процентную норму». Чтоб потрясенный такой любовью к русской поэзии экзаменатор тоже сказал: «Какая нация жидки ваши, в них дьявол сидит!» — и поставил пятерку. Вечером перед сном заучивала новое стихотворение, по списку. Начала с 1 января, счет пошел уже на вторую сотню. Иннокентий Аннинский? Пожалуйста. Да хоть Аполлон Григорьев с Майковым. Ноу проблем.

Вышла в одиннадцать — надо ведь за Норкой зайти, а она копуша.

Ненаглядная кузина, наперсница девичьих грез, обитала недалеко, в пятом подъезде. Когда папа вступал в жилкооператив «Работник культуры», пристроил туда же тетю Злату, свою сестру. Всю жизнь ее опекал — куда он, туда и она. Папе положена повышенная норма жилплощади, потому что он «засрака», заслуженный работник культуры, и кандидат искуснаук, поэтому разрешили купить трехкомнатную. Норке с мамой досталась «двушка».

Сто метров от своего первого подъезда до Норкиного Лола промаршировала не просто так, а с пользой — бормотала выученный вчера стих, размахивала в такт рукой.

НОРА ДЖАМШИДОВА

«НАПЕРСНИЦА»

Нора стояла у окна, смотрела вниз, где зеленел свежей майской листвой двор, и негромко играла «Сицилиану» — фрагмент, который предстояло исполнить в спектакле. По сюжету Ан Чанг, космонавтка-биолог, пытается приобщить марсиан к красоте земной культуры, произносит монолог о том, что универсальным языком Красоты, понятным без перевода, является музыка. В тексте обозначена скрипка, но дядя Володя переделал, потому что в музыкальной школе Нора ходила в класс флейты. Пианино ставить было некуда, они с мамой тогда жили в коммуналке, на скрипку заворчали бы соседи, а флейта тихая и стоит недорого. Глинского-Сафронова из Норы не получилось, мучения с гаммами и аппликатурой через год закончились, но инструмент, простенькая «Тула», остался — и какие-никакие навыки. Для тридцатисекундного пассажа их хватило.

Грим Нора уже наложила: завязала две вьетнамские косички, поджелтила кожу, удлинила тушью глаза. Они и так были с раскосиной — из-за азиатской физиономии дядя Володя ее в спектакль и затащил, а теперь лицо стало совсем монголоидным. Нора долго себя рассматривала и решила, что так, пожалуй, даже лучше.

История Нориного восточного лица, рахатлукумной фамилии и цветистого отчества «Шавкатовна» была такая. В пятьдесят втором маму, сотрудницу литературного журнала, вызвал ответственный секретарь Дымшиц, солидный такой мужчина — фронтовик, ордена, нашивки за ранение. «Товарищ Шайкина, буду говорить с вами откровенно. Двух евреев на одну редакцию по нынешним временам много. Я в редакции двадцать лет, здесь вся моя жизнь, а вы только-только закончили ВУЗ, сможете построить себе и другую судьбу». Короче, вытурили маму на улицу. И никуда не брали. Брат позвал ее к себе в Ташкент, там-де «с этим» легче. И действительно устроил в библиотеку университета. За интеллигентной московской девушкой стал ухаживать доцент с кафедры узбекской литературы. Сделал предложение. Мама подумала-подумала и согласилась. Тогда многие «убежантки», спрятавшиеся в нацреспубликах, вступали в «этнические браки», был такой уродский термин — чтобы облегчить жизнь будущим детям. Национальность в анкете будет другая, а фамилия объяснит чернявость.