Душегуб - Коробов Борис. Страница 2

— Марго! — крикнул он в пустоту впереди. Вместо ответа последовал сильный толчок сзади. Арт споткнулся, сделал три неуклюжих шага и оказался в коридоре, который словно тянулся бесконечно. Дверь за его спиной исчезла, сменившись стеной из ржавого металла. В коридоре раздался шёпот, зовущий его по имени, а стена, приблизившись, будто подталкивала его шагнуть во тьму.

Арт шагнул внутрь.

И остановился.

Коридор был бесконечным. Стены — ржавые рёбра. Пол — холодный, как плита в морге. Потолок терялся в темноте. И казалось, что коридор не имеет верха, а только бесконечное вперёд, которое сжирает само себя.

Он обернулся — и увидел стену. Гладкую. Целую. Без намёка на проход.

— Нет, — тихо сказал Арт. — Так не бывает.

Он ударил по стене ладонью. Металл даже не звякнул. Просто принял удар.

Тогда он повернулся обратно.

Впереди, необъяснимым образом, появился тусклый свет. И в этом свете стоял размытый, но до боли знакомый силуэт. Артур знал — это она. Он звал её, кричал, но голос его в этом коридоре будто вяз в густом, тягучем воздухе и казался не его, а чужим, дребезжащим и зловещим.

Он остановился. Согнулся. Дыхание вырывалось хрипами — в груди что-то клокотало, будто лёгкие наполнились горячей слизью. Каждый выдох сопровождался влажным, булькающим звуком. Он попытался вдохнуть глубже — и не смог. Невидимый обруч стягивал рёбра всё туже, в груди росло давление, словно что-то рвалось наружу изнутри. Боль была тупой и всепроникающей — она расползалась, как яд, от солнечного сплетения к плечам, к шее, к самым кончикам пальцев.

Арт упал на колени. Ударился так сильно, что услышал, как хрустнула кость. Или это хрустнул пол. Острая вспышка — белая, ослепительная — пронзила коленную чашечку и ушла электрическим разрядом в бедро. Рот наполнился металлическим привкусом. Он закашлялся — и на губах запузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал её вкус — медный, такой знакомый, почти успокаивающий.

Тело сотрясала крупная дрожь. Мышцы сводило судорогой — не от холода, а от напряжения, которое не находило выхода. Он вцепился пальцами в пол, ногти скрежетнули по бетону, заломило под корень, но эта боль была отрезвляющей — единственной настоящей вещью во всём этом кошмаре. Позвоночник выгнулся дугой, каждая кость, каждый сустав молили об освобождении. Где-то глубоко, в самой сердцевине, нарастал вой — беззвучный, запертый в грудной клетке, он царапался изнутри, как зверь в клетке.

Слёзы текли по щекам — горячие, обжигающие. Он не знал, от боли они или от чего-то иного. В голове билась одна мысль: «Не смотри. Пожалуйста, не смотри на меня сейчас». Но он знал — она смотрела. Всегда смотрела.

Свет погас.

Абсолютная, оглушающая тишина навалилась разом. Даже биение сердца стихло, будто кто-то выключил звук в мире. Он висел в этой пустоте вечность, не чувствуя ни верха, ни низа, ни собственного тела. Только холод. И запах. Сладковато-металлический.

Когда свет зажёгся снова — Арт стоял над ней.

В теле не было боли. Вообще никакой. Только пустота — страшная, звенящая, совершенная. Он посмотрел на свои руки и не узнал их. В пальцах ещё пульсировало эхо недавней судороги, но сами руки были спокойны. Слишком спокойны. Как инструмент, завершивший работу.

Фонарь. Жёлтый, больной свет мигал, выхватывая из темноты кусок за куском: асфальт, лужа, рука, платье. Марго лежала на спине с открытыми глазами, в которых отражался свет — загорался и гас, загорался и гас, как сигнал бедствия, который никто не принимал. Грудная клетка была раскрыта, и там, где должно быть сердце, зияла чёрная влажная пустота.

А внизу, у его ног, темнело пятно. И в этом пятне — она. Волосы разметались по полу, лицо было бледным, почти светящимся в дрожащем свете. Глаза — теперь он видел их. Открытые. Пустые. Смотрящие сквозь него в никуда.

И тогда из самой глубины его существа — оттуда, где ещё теплилось что-то похожее на человека, — поднялся звук. Не крик. Не плач. Что-то среднее — хриплый, надрывный, животный вой, в котором не было слов, потому что не осталось ничего, что можно было бы облечь в слова.

Арт стоял над ней. В правой руке — чёрный кинжал, не металл и не кость. Будто сама тьма, застывшая в форме клинка. Рукоятка была влажной, пальцы вросли в неё так, что он не мог разжать.

— Откуда это? — спросил он вслух. Марго не ответила. Он посмотрел на лезвие, увидел в нём своё искажённое лицо и покачал головой. — Это… не мой нож. У меня нет… — Арт отбросил кинжал в лужу.

Он опустился на корточки, схватил её за подбородок, повернул лицо к себе, заглянул в пустые глаза. В самом их дне, за отражением фонаря, он увидел своё лицо — с чёрными глазами, с оскалом, с занесённым ножом. Арт закричал, затряс её за плечи, требуя сказать, что не он. Голова мотнулась, как у куклы. Она молчала. И тогда его накрыло ощущение: как лезвие входит в тело, как оно идёт легко, только рёбра скребут по лезвию, как она дёргается один раз и затихает. Арт отшатнулся, упал на спину.

— Это не я… меня здесь… не было…

Он сел на асфальт, обхватил колени, закачался вперёд-назад.

— Это сон. Я проснусь, и ты будешь рядом. — Он закрыл глаза, взмолился, пообещал больше никогда не проверять телефон, не стоять под окнами. Открыл — ничего не изменилось. Но руки были чистыми. Совсем. Ни крови, ни грязи. Арт улыбнулся дрожащей улыбкой.

— Видишь? — обратился он к Марго. — Чистые. Это был не я. Убийца ушёл, а я пришёл потом.

Он не дышал. Или дышал слишком часто — он не чувствовал. Лёгкие работали сами по себе, как у сломанного автомата: вдох — выдох — вдох — выдох, вдох — вдох — вдох, слишком быстро, слишком мелко.

— Марго, — позвал он тихо. Почти шёпотом.

Она не ответила. И он обрадовался этому на секунду — обрадовался, потому что если она не отвечает, значит, она просто спит. Или притворяется. Или это не она, а кто-то очень похожий, и сейчас он подойдёт ближе, и окажется, что это просто манекен, просто кукла, просто мусорный мешок, в который кто-то вылил краску.

Он подполз к ней. Фонарь мигнул. Нет, не манекен.

Глаза открыты. Широко. Слишком широко. Тот самый взгляд, который она называла «совиным», когда не могла уснуть. Но сейчас в нём не было бессонницы. В нём не было ничего. Темнота. И отражение фонаря — маленькая жёлтая точка на зрачке, которая не двигалась.

Он лёг рядом с ней на асфальт, взял за мёртвую руку, прижал к щеке.

— Я тебя люблю, — прошептал. — Я не мог. — Закрыл глаза и почувствовал, как что-то тёплое течёт по его пальцам — там, где её кровь вдруг стала горячей и живой. Он не открыл глаза. Потому что знал: если откроет — увидит, что это её кровь. Фонарь мигнул в последний раз и погас. Тьма. И в темноте чей-то шёпот.

— Проснись, Арт. Это просто сон. — Но сон не кончался. Потому что он уже проснулся. Просто не понял этого.

— Это не я, — сказал он. — ЭТО НЕ Я! — закричал он в небо.

Ответом была фраза. Тихая. Беззлобная. Страшная своей обыденностью.

«…знаешь, Крис, самое страшное — я ведь сразу поняла, чем это кончится. В первый же день, когда он улыбнулся. Я подумала: „эта улыбка меня убьёт". И всё равно не ушла. Потому что он был так одинок. А мне было скучно. Дура».

Артур резко распахнул глаза. Горло жгло, будто в нём застрял крик, а руки дрожали так, словно ещё держали холодное лезвие. Он не сразу понял, где находится.

Полумрак его комнаты. Потолок с паутиной в углу и маленький членистоногий друг, сидящий на ней. Запах — резкий, приторный — смесь дешёвого алкоголя и выдохшегося дыма. На полу — пустые бутылки, смятые пачки сигарет.

Он сидел на кровати, весь в поту, дыхание сбивалось, сердце рвалось наружу. Опять этот сон.

— Это… не я… — прошептал он, вжимая лицо в ладони. — Не я…

Перед глазами снова и снова вставал её взгляд — расширенные от ужаса глаза, полные боли. И в них он видел себя. Себя — с ножом.

— Господи… — Его голос сорвался. Он вскочил, пошатнулся и ударился плечом о стену. На полу блеснул осколок бутылки, и на миг показалось — это клинок.