Нулевое эхо - Карелина Юлия. Страница 6

— Аномалий не было?

Он всё ещё смотрел в экран, когда это спросил. Я зафиксировала этот факт где-то в стороне от основного внимания — как замечаешь, что кран на кухне чуть подтекает, но не сейчас, не сейчас.

— Нет, — сказала я.

Одно слово. Без добавок. Добавки звучат как объяснения, объяснения звучат как оправдания, оправдания — это уже разговор, которого я не хотела.

— Нет, — повторил он тем же тоном, которым читают вслух то, что уже вносят в базу. Не вопрос, не подтверждение — просто перенос с воздуха на носитель.

Я закрыла блокнот.

Несколько секунд мы существовали в одном кабинете молча. Снаружи, за стеной, кто-то двигал стулья, ножки скребли по полу. Лампа под потолком гудела на низкой ноте — я раньше не замечала, а сейчас заметила, потому что следила за каждым звуком, кроме собственного дыхания.

— По следующему объекту, — сказал Николай Сергеевич. — Восточный сектор, закрытый больничный корпус. Предварительно — восемь-десять единиц, но там не снимали год, так что накопление возможно выше. Ориентировочно в пятницу.

— Хорошо.

— Марина пойдёт второй.

— Понятно.

Он перелистнул ещё одну страницу. Я подождала секунду — нет ли ещё чего — и развернулась к двери.

Ручка была холодной. Металлическая, старая, с той выщербленной накладкой, которую меняли года три назад и всё равно поставили такую же. Я её взяла, потянула.

— Вера.

Я остановилась, не оборачиваясь. Секунда.

— Да.

— Отдохни до пятницы.

Это прозвучало как формальность. Именно так оно и должно было прозвучать — я это знала. Обычная фраза, которую говорят после закрытого задания: ты хорошо работала, выдохни, потом следующее. Ничего между строк.

Я всё равно обернулась.

Николай Сергеевич смотрел в экран. Лицо — обычное его рабочее лицо, то, которое я наблюдала уже четыре года: немного усталое, немного сосредоточенное, без лишнего выражения. Пальцы лежали на клавиатуре, но не двигались.

Я не могла сказать, поверил ли он.

Не потому что в нём что-то было не так — как раз потому что было всё так, как всегда. Он не поднял взгляд, не переспросил, не дал паузе затянуться. Принял семнадцать. Принял «нет». Дал следующее задание. Закончил разговор ровно там, где разговор должен был закончиться.

Может, так и работает настоящее неверие: оно не выглядит как недоверие, оно выглядит просто как человек, у которого есть другие дела и остывшая кружка на краю стола.

Или он просто не стал копать.

Я вышла и тихо потянула дверь за собой — не хлопнула, не задержалась. В коридоре пахло казённым чаем и чем-то химическим из соседней лаборатории, едким, режущим. Обычный запах. Обычный коридор.

Семнадцать единиц.

Я шла к лестнице и думала про цифру «семнадцать» — как она у меня вышла ровно и как это, наверное, ничего не значит. Просто профессионализм. Просто привычка. Просто голос, который научился не дрожать, когда не надо.

Я научила его этому сама.

Комната отдыха на нашей базе — это не комната. Это закуток с диваном, микроволновкой, кофемашиной и столом, за которым можно сидеть вдвоём, если никто не против локтями. Кто-то давно повесил над столом календарь с видами Байкала — за три года страницы перелистнул, кажется, один раз, и синева на них успела выцвести по верхнему краю.

Марина стояла у кофемашины спиной ко мне.

— Она снова зависла, — сообщила она тоном, каким сообщают о государственном перевороте: не раздражённо, а с профессиональной фиксацией факта. — Третий раз за неделю. Надо писать заявку.

— Напиши.

— Ты тоже подпиши. Коллективные быстрее рассматривают.

— Хорошо.

Кофемашина булькнула, сдалась и начала шуметь, потянуло горелым кофе. Марина повернулась, облокотилась на столешницу, скрестила руки. Она уже переоделась из рабочего — куртка на крючке, волосы убраны, тот обычный вид, который бывает после закрытого задания, когда тело выдыхает раньше, чем голова успевает дать команду.

— Николай Сергеевич долго держал?

— Нет.

— Он мне вчера на прошлый отчёт три вопроса прислал по электронной. Про нумерацию в приложении. — Она поморщилась чуть заметно. — Три вопроса про нумерацию, Вер.

— Бывает.

Кофе закапал в чашку тонкой тёмной струйкой. Марина взяла её, поднесла к носу, оценивающе понюхала.

— Сносно. Будешь?

— Да.

Я села за стол. Марина налила вторую чашку и поставила передо мной, потом устроилась напротив. Снаружи кто-то прошёл по коридору с тележкой — колёса стучали через плитку равномерно, потом стихли за поворотом. Байкал на календаре смотрел синим, ненастоящим.

Я взяла чашку. Тепло вошло в ладони. Подождала секунду.

— Слушай, — сказала я. — У тебя бывало на объектах — что-то вело себя не по петле?

Марина посмотрела на меня поверх чашки.

— В каком смысле?

— Ну, — я подбирала слова без спешки, — отклонение от стандартного паттерна. Не повтор, а что-то другое. Реакция на тебя, на оборудование — не то, что ожидаешь.

Она не стала делать паузы. Именно это я и запомнила потом — что паузы не было вообще, ни одной.

— Сбой костюма, — сказала Марина. — Два раза, оба в тоннелях. Там интерференция на глубине, изображение плывёт, и начинает казаться, что паттерн меняется. Первый раз я чуть не подала рапорт — потом техники объяснили, это электромагнитный фон от старой проводки.

— А если не сбой.

— Глюк датчика, — она пожала плечом. — Это было в прошлом году, на Речном. Датчик движения фиксировал что-то в коридоре, которого в базе не было. Оказалось — датчик. Мы потом смеялись.

— Понятно.

Марина опустила чашку на стол, глухо звякнуло дно.

— А что случилось?

— Ничего, — сказала я. — Просто думала об одном эпизоде. Вчерашнем.

— Что за эпизод?

Я посмотрела на кофе. Тёмный, почти без пара уже — остывал быстро в этом закутке, здесь всегда было холоднее, чем надо, будто сквозняк из-под двери никогда не выключался.

— Показалось, — сказала я. — Наверное, усталость.

Марина смотрела на меня секунду дольше, чем нужно для того, чтобы просто принять ответ. У неё хорошие глаза в этом смысле — она не выражает недоверие, она просто смотрит чуть внимательнее, и ты сам начинаешь чувствовать, где ты не договорил.

— Ты когда последний раз нормально спала?

— Нормально — это сколько?

— Больше пяти часов.

Я подумала, перебрала последние ночи.

— В пятницу.

— Вер. — Она сказала это без интонации особенной, просто моё имя, коротко. — После пятницы надо брать выходной, не ждать, пока Николай Сергеевич предложит.

— Он как раз сказал — отдохни до пятницы.

— Вот и отдыхай.

Она допила кофе, поднялась, поставила чашку в раковину. Потянулась за курткой. В закутке была одна вешалка на четыре крючка, и три из них всегда были заняты чужим — куртками, чьей-то шапкой с прошлой зимы, полотенцем, которое, кажется, здесь жило самостоятельно. Марина сняла свою куртку, встряхнула.

— На Речном, — сказала я.

Она обернулась.

— Когда глюк датчика. Ты сама что-нибудь видела? Без датчика — просто глазами?

Марина надела куртку. Застегнула молнию до половины, как всегда.

— Нет, — сказала она просто. — Там было темно и воняло сыростью. Я смотрела на схему и думала, когда мы уже выйдем.

Она сказала это без защиты, без той интонации, которая бывает, когда человек что-то скрывает. Просто ответила — потому что вопрос был понятный, ответ был понятный, и ничего другого она не видела. Не потому что не хотела. Потому что не было.

— Ладно, — сказала я.

— Ты точно в порядке?

— Да.

— Тогда выспись. — Она забрала со стола телефон, сунула в карман. — Подписи под заявкой жду до завтра, иначе сама подам как и.о. коллектива.

— Подпишу.

Она ушла. Дверь закрылась без стука — она умела так, Марина, уходить тихо и окончательно, без того остаточного присутствия, которое бывает после некоторых людей, оседающего в воздухе комнаты.