Смерч в пустыне - Зверев Сергей Иванович. Страница 4

– Ага, догадался, какое задание мы хотим тебе дать, – одобрительно улыбнулся полковник. – Мы говорили с майором. Более того, показания погибшего пленного подтверждаются спутниковыми снимками. Район, где боевики прячут американские ПЗРК, примерно известен. Найти их надо, Леша, еще и потому, что сейчас не тысяча девятьсот семидесятый год, а две тысячи семнадцатый. С каждым годом НАТО приближается к границам нашей страны. Все новые и новые виды вооружения изобретаются в недрах западных ВПК. Обстановка в мире все более напряженная. И нам надо держать руку на пульсе. Тем более что мы с тобой – из военной разведки.

Мухин не сразу понял, что это дядя Миша вдруг начал эту политико-воспитательную речь, но, когда они остались вдвоем, он почеувствовал настроение старого друга своего отца. Приказ был получен из Москвы, сроки поставлены жесткие, а в настоящий момент на базе находилась только группа Мухина, не считая раненого Иноземцева. Послать было просто некого. Бойцы были. Опытные и сильные бойцы, но вот подходящего командира в настоящий момент под рукой у Савченко не оказалось. Да и не стал бы он говорить, что не хочет посылать Алексея, что не хочет рисковать сыном своего друга. Но послать группу без опытного командира – означало неминуемые потери, ничем не оправданные потери. Погибнет группа, и это не только человеческие жизни, это еще и невыполнение приказа. А приказы в армии принято выполнять. Любой ценой.

– Три «Тигра», закамуфлированные, – неторопливо говорил полковник, глядя, как Мухин перебирает снимки. – Расстояние не самое больше. По прямой не больше пятидесяти километров. Да и серьезных укреплений там нет – заброшенная ферма, подвал и три «Тойоты» во дворе. Прикрытие – человек пятьдесят-шестьдесят. Боевое охранение с трех сторон. Два миномета.

– Да, обычное дело, – кивнул Мухин.

– Не обычное, Леша! – вдруг с какой-то горечью сказал Савченко. – У тебя сутки и не будет прикрытия. Тебе надо успеть все закончить до того, как начнется песчаная буря. Это единственный шанс провернуть без подготовки такую операцию. Не успеете, и вас будет трудно вытащить. Почти невозможно. А сейчас шанс есть, что они не перебросят ракеты в другое место, будут ждать, когда пройдет песчаная буря.

– Как всегда, дядя Миша, – улыбнулся майор. – Вы что, ждете, что я откажусь? Мы вообще-то в армии. А в армии приказы выполняют.

– Мы в пустыне, Леша, – хмуря брови, сказал полковник. – Ты помнишь инструктора в Средней Азии, где вы проходили подготовку? Как он говорил вам? «Не пытайся переспорить пустыню. Стань пустыней».

– Да я помню. И не только его. Когда ты действуешь не в городе, а в джунглях, в лесах, в горах, то должен чувствовать себя хищником, и тогда природа примет тебя как равного. Будешь чувствовать себя оленем, которого гонят волки, и тебя сожрут, как дичь.

– А пустыня – это не лес. Это ад, если ты не готов бороться и побеждать.

– Все будет нормально, товарищ полковник, – улыбнулся Мухин и пружинисто встал. – Пора готовиться к выходу. Разрешите идти?

Они не стали обниматься, говорить какие-то напутствия, вспоминать отца, Питер. Они по-военному расстались, просто посмотрев друг другу в глаза. А через пять минут после того, как Мухин вышел, Михаилу Васильевичу позвонил Мухин-старший.

– Виктор, как ты? Как там Питер? – Савченко пытался говорить бодрым голосом с добродушными интонациями. Но старого спецназовца не проведешь. Какое там может быть добродушие в Сирии, да еще в работе офицеров ГРУ.

– Нормально, – отозвался Мухин-старший. – Стареем, толстеем, зарабатываем одышку и… живем воспоминаниями.

– Ну, они же бывают и хорошими, – улыбнулся Савченко, хотя улыбаться ему не хотелось. Трудно было заставить себя улыбнуться.

– Как там Лешка? – резко изменил тему разговора Мухин. – Не подводит тебя?

– Ты же знаешь, Виктор, что твой сын – отличный офицер и один из лучших спецов. Ты можешь им гордиться, и это не пустые слова. Ты знаешь, я не умею таких слов говорить, но…

– Ты слишком много сегодня говоришь, Миша, – вдруг вставил Мухин. – Ты отправил Алексея на задание?

– Да, – чуть помедлив, ответил Савченко и пожалел, что у него получилась эта предательская пауза. Еле заметная, но старый друг ее уловил.

– Опасно?

– Здесь всегда опасно… – проворчал Савченко, и снова старый друг его прервал:

– Опять много говоришь, но я тебя понял. Ты помоги ему советом в трудную минуту, другого не прошу.

– Я рядом, Витя, – тихо ответил Савченко. – Не переживай. В твоем сыне я уверен больше, чем в других.

Два старых друга, два полковника, отдавших большую часть своей жизни спецназу ГРУ. И один сейчас здесь, в Сирии, после телефонного разговора продолжал смотреть на карту, а другой далеко в Санкт-Петербурге, опустив руку с замолчавшим телефоном, смотрел прямо перед собой, не видя ни мебели, ни стены квартиры. Он видел своего сына, офицера, который уводил группу спецназа в опасный поиск. Виктор Иванович Мухин не жалел о том, что его сын стал военным, что пришел служить в Главное разведуправление армии, что посвятил свою жизнь спецназу. Он гордился сыном и сейчас мысленно попытался быть с ним там, в далекой Сирии, чтобы вовремя дать совет, поддержать. Да, они оба – и отец, и сын – выбрали эту профессию. Это была их жизнь и их судьба. Они ценили эти слова, услышанные когда-то в одном гениальном и очень правильном фильме, – слова о «профессии Родину защищать». Это было их профессией, оба готовы были по команде встать и идти туда, где они нужнее всего. Не думая о смерти, но зная, что в любой момент могут погибнуть. Думая только о товарищах и подчиненных, чтобы сберечь тех, кого ты можешь сберечь, даже ценой собственной жизни. Понимать, что ты можешь погибнуть, и все равно идти в бой – это не просто профессия, это мировоззрение, это состояние души, порыв сердца. Есть Родина, есть люди – граждане твоей страны, и ты должен и можешь их защищать. Вот и вся философия.

Глава 2

Провинция Латакия. Средиземноморское побережье, которое помнит еще финикийцев и крестоносцев, а сейчас встречает вечер под дробь далеких выстрелов и гул взрывов. Авиабаза Хмеймим раскинулась южнее города, прижавшись бетонными плитами к самому берегу, словно припав к морю пересохшей глоткой военной машины. В этом месте время течет иначе: сумерки здесь – не передышка, а пересменка.

Часы показывают без двадцати семь вечера, когда солнце, белое и яростное весь день, начинает меняться. Жара спадает неохотно – она отползает от раскаленных ангаров и взлетной полосы, скукоживаясь в дрожащий маревый туман над бетоном. И тогда открывается небо. Светило, которое с утра казалось безжалостным источником ультрафиолета, к вечеру, опускаясь к горизонту, будто наливается тяжестью и густой кровью. Оно не желтое и не оранжевое – оно цвета древней меди, долго пролежавшей в земле. Диск увеличивается на глазах, словно распухает от собственной тяжести, и медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в средиземноморскую гладь. Море встречает его безропотно: вода у горизонта становится расплавленным серебром с киноварными прожилками, а ближе к берегу – свинцовой, почти черной рябью.

Свет заката пропитывает все вокруг. Он втекает в щели между бетонными блоками укреплений, золотит хвостовое оперение Су-34 на стоянках, ложится длинными тенями от зенитных комплексов «Панцирь». Песок у колючей проволоки становится медовым, потом янтарным, потом – пепельным. Воздух наполняется оранжевой взвесью: каждая пылинка, каждая капля солярки на бетонных плитах горит крошечным огоньком.

В этой красоте есть что-то древнее, почти библейское. Закат в Латакии похож на огромную рану, которую море не в силах затянуть. Он полыхает долго – у этих широт своя манера умирать не спеша, с достоинством. На западе, за горизонтом, лежит Кипр, но сейчас его не видно: там все залито алым маревом, и кажется, что пожар занимается за тысячу миль отсюда.

Птицы – редкие чайки, наглые и привыкшие к людям, – перестают кричать. Они садятся на мачты освещения и замирают, превращаясь в темные крестики на кровавом фоне.