Межевик - Билик Дмитрий. Страница 4
Я не дослушал. С размаху ударил его справа. Не знаю, что на меня нашло. Нет, оно понятно, что нервишки пошаливали, но даже в таком состоянии я старался рассуждать спокойно и не бросаться с головой в омут. А тут – просто сделал… что хотел. Будто внутри меня плескалось неисчисляемое количество силы, которая только и ждала, когда можно будет вырваться наружу.
И случилось страшное. Именно то, чего я всегда боялся, когда дело начинало пахнуть внезапной дракой. Удар оказался не просто сильным, а каким-то фантастическим, как в индийских блокбастерах. Беззубого смело с места, отнесло метров на семь, а после протащило по стылой земле.
А тот… взял и поднялся. Словно ничего и не было. Разве что пощупал челюсть и вытащил изо рта окровавленный жевательный зуб.
– Ты чего, издеваешься?
Дослушивать я не стал. Нервы пятидесятилетнего мужика, который на своем веку видел многое – и самых тяжелых насильников, и вспухших утопленников, и синих «подснежников», – сдали окончательно. Я шагнул в сторону, и ноги сами понесли меня прочь.
Куда я бежал? Вот это вообще хороший вопрос. В голове происходили какие-то удивительные метаморфозы, которые мне очень не нравились. Я любил, когда в жизни все упорядоченно, структурировано, понятно. Происходящее сейчас было ровно обратным.
Мелькали мимо сначала деревья, потом дома, какие-то люди (впрочем, ко мне совершенно равнодушные). Зрение не успевало фокусироваться на слишком резко мелькающих картинках.
Но суть в том, что я бежал. Так быстро, как не бегал, наверное, и в двадцать лет. Грудь жгло все больше, тело горело адским пламенем, а силы… странным образом стали оставлять меня. Пока в какой-то момент сознание попросту не померкло.
Глава 2
Когда ты молодой и просыпаешься в непонятном месте, то это может вызвать разве что легкое недоумение. Когда подобное случается в зрелом возрасте, то наводит на ряд размышлений. Самое поверхностное из них – а не мудак ли ты часом, раз так напился вчера? Из тех, что повесомее: поздравляю, Михаил Евгеньевич, вот ты и познакомился с прекрасным немцем по фамилии Альцгеймер.
Странно то, что в полной мере я не мог отнести себя ни к одной из категорий. Я был трезв, помнил все, что произошло вчера, и вообще чувствовал себя прекрасно, словно спал не на асфальте возле мусорки, а на ортопедическом матрасе из рекламы про лучшую жизнь.
Более того, даже сны остались в памяти – какие-то красочные, объемные, но не менее странные. В них хромающая старуха долго и неторопливо омывала меня холодной водой. Вот я прям уверен, что вода была холодная. И омывала она меня как покойника.
Я тряхнул головой, стараясь прийти в себя, хотя сделать это было непросто. После всего произошедшего реальность категорически отказывалась возвращаться в привычное русло. Конечно, есть вероятность, что это все бред, и я, ну, не знаю, упал, когда шел от Кирпича, и ударился головой. Или один из охранников Викторыча приложил меня.
Я коснулся груди и нащупал новый шрам сантиметров в десять, тянущийся наискосок в районе сердца. Даже ущипнул себя. Больно. Значит, не сплю.
А вот что странно – не болело все остальное. Ни многострадальное колено, ни множество старых шрамов, которыми была покрыта моя потрепанная «шкура». Ни даже поясница. Кто прожил больше пятидесяти, понимает: боль – это синоним жизни. Она сопровождает тебя с самого утра, пусть и слабыми отголосками. А теперь, кроме странного рубца на груди, все прочие неприятные ощущения ушли. Не скажу, что это было плохо, но точно непривычно.
Еще один интересный момент – это сам сон. Последние несколько лет я мучался бессонницей. Если за сутки подремать часов пять, это считалось истинной удачей. А сейчас я просто продрых всю ночь, даже ни разу не проснувшись…
Более того, новая реальность продолжала подбрасывать дровишек неадекватности в мой рушащийся мирок. Надо отметить, что очнулся я возле центрального рынка, недалеко от помойки, где оказались свалены поддоны, доски, коробки с испортившимися овощами и прочий мусор. Время было раннее, народу никого, кроме странной компашки метрах в пятнадцати.
Сначала мне показалось, что трое школьников кошмарят какого-то бомжа. Что поделать, времена сейчас пусть и прогрессивные, но злости от этого в людях не меньше. Иногда такие ребята даже не осознают, что делают, снимая свои развлечения ради хайпа. Хотя именно их действия довольно сильно уменьшают количество телодвижений, необходимых для сбора «доказухи».
Но когда я немного сфокусировался, то понял, что компания очень уж странная. «Школьники» одеты впопыхах, кое-как, в нечто безразмерное, выцветшее, больше годящееся для того, чтобы такими тряпками мыть полы. И все были какие-то… уродливые. Нет, я не ярый поклонник судить о человеке по внешности, но тут предстала скорее констатация факта: лица несимметричные, носы словно десятки раз переломанные, у одного скуловая кость как-то странно вспучена, у другого надбровные дуги буквально нависают над глазами. Как если бы бог в последний, седьмой день увидел, что у него осталось еще немного глины, и набросал этих коротышек наспех и без особого желания.
Впрочем, и их жертва тоже оказалась весьма забавной. С первого взгляда можно было подумать, что это обычный человек, разве что с аллергией на слово «спорт»: висящие валики живота, бесформенные руки, оплывшая, будто жидкая, шея, дряблые брыли вместо щек. И кожа бледная, с «бильярдным» загаром.
Если даже не отталкиваться от необычного внешнего вида ранних посетителей городского рынка, было очевидно, что тут происходит. Эти трое некрасивых коротышек издевались над типом с нарушением пищевого поведения. Толкали, периодически пинали, тут же со смехом отскакивая прочь. В общем, вели себя в высшей степени невоспитанно.
– Эй вы, от мужика отстаньте!
Я думал, что придется несколько раз повторять. Молодежь нынче пошла, как бы сказать помягче, непонятливая. Но вот эта троица вдруг опешила, медленно переведя взгляд на меня. И внутри родилось нехорошее ощущение, напоминающее нечто среднее между поднимающейся тошнотой и дурным предчувствием.
Потому что «пацаны» оказались мужичками. Только, как я уже отметил, весьма страшненькими и несуразно мелкими. Нет, не карликами, здесь было что-то другое. А еще от них веяло опасностью.
– Рубежник, чо ли, дядько? – ткнул один из них своего соседа.
– Рубежник. Только слабенький совсем, ивашка, – ответил тот, стоящий в середине. Видимо, главнюк.
– Тикать надо, – даже сделал два шага третий. – Рубежников обижать нельзя, дядько. За ним остальные придут.
– Да погодите, – почесал кривой подбородок главнюк. – Это же новенький. Недавно рубец получил. Хист в нем только клубиться начал. Едва ли он клятву принес. Получается, о нем и не знает никто.
Вот теперь в этой троице что-то изменилось. Секунду назад они выглядели если не напуганными, то всерьез обеспокоенными, а теперь внезапно стали какими-то ожесточенными, злобными.
Я неторопливо подобрал валяющуюся рядом доску от поддона, стараясь не обращать внимания на впившуюся в палец занозу. Затевалось явно что-то не очень хорошее. Ну что ж, раз нет возможности решить все другим путем, так тому и быть. Я для убедительности поднял доску, и… троица заорала, а затем бросилась врассыпную.
– Дела-а-а… Не думал, что выгляжу настолько угрожающе, – задумчиво пробормотал я.
Ребята действительно оказались нелогичные. Сначала меня испугались, потом решили надавать по рогам, а в итоге все же разбежались. Не удивлюсь, если это были инициаторы введения утильсбора. Там логика примерно такая же.
– Это не ты, рубежник, это я их шуганул, – тихо, словно слабый сквозняк, прошелестел толстяк.
– Чего ты? – неторопливо подошел я к нему, но доску выбрасывать не стал.
Опасался, понятное дело, не толстяка. Он выглядел бледной тенью отца Гамлета. Короче, очень хреновенько выглядел. Краше в гроб кладут. Поди, правда, найди под него гроб.
– Я отвадил. Это моя природная магия.