Шуаны, или Бретань в 1799 году - де Бальзак Оноре. Страница 38

— Господин де Фонтэн, вы знаете мой герб? Мой девиз: «Упорствовать до могилы».

Граф де Фонтэн взял Монторана за руку и, пожав ее, сказал:

— Меня оставили на поле сражения у Катр-Шмен — сочли убитым. Значит, во мне вы можете не сомневаться, но, поверьте моему опыту, времена переменились...

— О да! — сказал подошедший к ним ла Биллардиер. — Вы молоды, маркиз. Послушайте меня. Ведь еще не все ваши земли проданы...

— А-а! Вы допускаете преданность без жертв? — сказал Монторан.

— Вы хорошо знаете короля? — спросил ла Биллардиер.

— Да.

— Я восхищаюсь вами.

— Король — это помазанник божий, — ответил предводитель шуанов, — а я сражаюсь за веру.

Они расстались: вандеец — затаив убеждение в необходимости примириться с обстоятельствами и хранить свою веру в сердце; ла Биллардиер — намереваясь вернуться в Англию; Монторан — решив упорно сражаться и будущими своими победами, о которых он мечтал, принудить вандейцев содействовать его планам.

Происшедшие события так потрясли мадмуазель де Верней, что, приказав ехать в Фужер, она без сил, полумертвая, откинулась в угол кареты. Франсина молчала, как и ее госпожа. Кучер, боясь какого-нибудь нового злоключения, поспешил выехать на большую дорогу, и вскоре они очутились на вершине Пелерины.

В густом и беловатом утреннем тумане Мари де Верней проехала широкую красивую долину Куэнона, где началась описываемая нами драма, и с высоты Пелерины смутно различила вдали сланцевую скалу, на которой построен город Фужер. Нашим троим путешественникам нужно было проехать до него еще около двух лье. Мадмуазель де Верней, чувствуя, что она коченеет от холода, вспомнила о бедняге пехотинце, приютившемся на запятках кареты, и, невзирая на его протесты, потребовала, чтобы он сел рядом с Франсиной. Увидев Фужер, она на минуту отвлеклась от своих размышлений. К тому же караул, поставленный у ворот Св. Леонарда, отказался пропустить в город неизвестных лиц, и ей пришлось предъявить разрешение, подписанное министрами; въехав в крепость, она почувствовала себя в безопасности от всяких вражеских действий, хотя в ту пору единственными защитниками Фужера были его жители. Кучер не нашел для нее иного приюта, кроме «Почтовой гостиницы».

— Сударыня, — сказал на прощание спасенный ею синий, — если вам нужно будет расправиться ударом сабли с каким-нибудь негодяем, располагайте моей жизнью. Рубиться я мастер. Зовут меня Жан Фалькон, по прозвищу Скороход. Я сержант первой роты орлов командира Юло, семьдесят второй полубригады, иначе говоря — майнцской. Прошу извинить меня за непрошеную любезность и хвастовство, но я могу предложить вам только душу бедного сержанта — все, чем в настоящее время я располагаю.

Он повернулся на каблуках и пошел, насвистывая.

— Чем ниже спускаешься по ступеням общества, — горько сказала Мари, — тем больше встречаешь искренних и благородных чувств. Маркиз заплатил мне смертью за свою жизнь, а простой сержант... Ну, оставим это...

Красавица парижанка легла в теплую постель, и преданная Франсина напрасно ждала от нее привычного ласкового слова; видя, что бретонка стоит в тревожном ожидании, мадмуазель де Верней грустно кивнула ей головой.

— Какой задался день, Франсина! Я постарела на десять лет!..

На следующее утро, лишь только она встала, явился Корантен. Мари разрешила впустить его.

— Франсина, — сказала она, — значит, уж очень я несчастна, если мне не слишком противно видеть сейчас Корантена.

И все же, увидев этого человека, она в тысячный раз почувствовала то бессознательное отвращение, которого не могло уменьшить двухлетнее их знакомство.

— Ну что? — сказал он, улыбаясь. — А я-то надеялся на успех!.. Так это не он был в ваших руках?

— Корантен, — ответила она медленно и горестно, — не говорите со мной об этом деле, пока я сама о нем не заговорю.

Корантен прошелся по комнате, искоса поглядывая на мадмуазель де Верней; он пытался разгадать тайные мысли необычайной девушки, проницательность которой иной раз могла привести в замешательство самых ловких людей.

— Я предвидел неудачу, — продолжал он, помолчав с минуту. — На случай если вы пожелаете устроить свою штаб-квартиру в этом городе, я уже собрал сведения. Мы в самом центре мятежа. Желаете тут остаться?

Она утвердительно кивнула головой, и этот безмолвный ответ вызвал у Корантена предположения, частью верные, о событиях, разыгравшихся накануне.

— Я снял для вас дом — еще непроданное национальное имущество. В здешнем крае отсталый народ: никто не посмел купить этот барак, потому что он принадлежит эмигранту, который слывет забиякой. Домишко стоит около церкви святого Леонарда, и, честное слово, вид из него великолепный! Этой конурой можно воспользоваться, она пригодна для жилья. Угодно вам перебраться туда?

— Немедленно! — воскликнула она.

— Но мне понадобится еще несколько часов, чтобы навести порядок и чистоту, и, надеюсь, тогда вам все придется там по вкусу.

— Пустяки! — сказала она. — Я готова жить и в тюрьме, и в монастыре. Устройте лишь так, чтобы я сегодня же вечером могла отдохнуть в полном уединении. А теперь уходите, оставьте меня. Ваше присутствие для меня невыносимо. Я хочу остаться одна с Франсиной, с нею я, пожалуй, сговорюсь лучше, чем сама с собою... Прощайте! Уходите! Ну, уходите же!

Эти торопливые слова, исполненные то кокетства, то деспотизма, то страсти, свидетельствовали о полном душевном спокойствии. Вероятно, во сне отстоялось все пережитое накануне, а размышление привело мадмуазель де Верней к решению отомстить. Если на ее лице порой и появлялось мрачное выражение, то это указывало лишь на удивительную скрытность некоторых женщин, на их способность затаить в душе самые бурные чувства и с милой улыбкой готовить гибель своей жертве. Оставшись одна, Мари принялась обдумывать, как бы ей живым захватить в руки маркиза. Впервые эта женщина жила той жизнью, о которой мечтала, но от одного дня такого существования у нее осталась лишь жажда мести, мести бесконечной, беспредельной. То была теперь единственная ее мысль, единственная страсть. Никакие уговоры и заботы Франсины не могли нарушить ее молчания — казалось, она спала с открытыми глазами, ибо за весь долгий день ни одним звуком, ни одним жестом не проявляла этой тайной своей лихорадочной работы мысли. Она неподвижно лежала на оттоманке, устроенной из стульев и подушек. И только вечером, взглянув на Франсину, небрежным тоном она произнесла следующие слова:

— Дитя мое, вчера я поняла, что мы живем для любви; сегодня я понимаю, что можно умереть ради мести. Да, ради того, чтобы разыскать его там, где он скрывается, вновь увидеть его, соблазнить и завладеть им, я отдала бы жизнь! Но если через несколько дней этот человек, который так унизил меня своим презрением, не будет лежать смиренно и покорно у моих ног, если я не сделаю его своим лакеем, тогда я буду самым жалким существом, я не буду женщиной, не буду сама собой!..

Дом, который Корантен нашел для мадмуазель де Верней, давал ему достаточно возможностей удовлетворить врожденную склонность этой девушки к роскоши и изяществу, — он собрал тут все, что могло, по его мнению, понравиться ей, и в стараниях своих проявил заботливость влюбленного, желающего угодить любимой женщине, или, скорее, услужливость власть имущего, решившего прельстить подчиненного, в котором он нуждается. На следующий день Корантен явился к мадмуазель де Верней и предложил ей переселиться в этот импровизированный дворец.

Причудница парижанка сменила неудобный диван на старинную софу, которую Корантен ухитрился разыскать для нее, и вступила во владение домом, словно он по праву ей принадлежал. На все, что мадмуазель де Верней увидела там, она смотрела с царственной беспечностью и с внезапной симпатией, как будто была хозяйкой каждой вещи, как будто даже малейшая из них была давно ей знакома, — эти обыденные подробности далеко не лишены значения для портретиста таких исключительных характеров. Казалось, она заранее, во сне, свыклась с этим домом и теперь стала жить в нем своею ненавистью, как могла бы жить любовью.